Через час первые рассветные лучи полыхнули над крышами золотым сиянием, но барон этого не заметил. Он смотрел на здание тюрьмы, прижавшееся к Ратуше так тесно, что два всадника между ними не разминулись бы. Где-то там, в подземных казематах, готовился к смерти Маттео.
— Ваша милость, — послышался тихий голос.
Эрик неловко спрыгнул на пол. Ноги одеревенели от долгого сидения, а во рту высохло. Глаза щипало от напряжения и бессонной ночи. Он отрывисто спросил Томаса:
— Что?
— Следуйте за мной.
Бесшумно ступая по коврам, они прошли через анфиладу роскошных комнат и попали в концертный зал. С щемящим чувством барон шагнул на плиточный пол, сплошь покрытый зелёными и красными пятнами от огромных оконных витражей. Нижний город ломался и расплывался в цветных стёклах. Мужские статуи притихли в нишах, а на сцене перед клавесином сидел граф Стромберг. У его ног выстроились вазы с увядшими цветами, источавшими одуряюще-гнилостный аромат, а позади сияла гигантская луна в окружении пятиконечных звёзд. Декорации после выступлений Маттео ещё не убрали. Граф одним пальцем нажимал на клавиши, и, несмотря на убогость игры, Эрик узнал мелодию — «Я презираем и обесчещен».
Барон задрожал от гнева. Граф нарочно выбрал этот зал, чтобы напомнить о Маттео и причинить лишнюю боль. Эрик сделал несколько глубоких вдохов, больше похожих на судорожные всхлипы утопающего, и остановился в центре зала. Эхо остановилось три шага спустя. Томас взбежал на сцену по лестнице и вопросительно обернулся. Эрик последовал за ним. Он встал за спиной Стромберга, разглядывая туго заплетённую косичку и не зная, что делать дальше. Его решимость истаяла, как летняя балтийская ночь, и он ощущал только беспомощность перед волей, многократно превышавшей его собственную.
Стромберг бросил играть и развернулся к Эрику. Откинулся на спинку стула и недвусмысленно раздвинул ноги, обтянутые чёрными суконными штанами. Ничего более унизительного Эрик в своей жизни не испытывал. Стыд накатывал на него горячими волнами, мешая дышать. Хотелось убежать со сцены или броситься на графа с кулаками, но Эрик покорно опустился на колени, стараясь не смотреть на Томаса, стоявшего за плечами Стромберга, как безмолвный страж. Он бы не вынес сочувствия пажа!
Одеревеневшими пальцами Эрик расстегнул пуговицы на поясе графа и отогнул плотную ткань. Белая рубашка прикрывала пах, но Эрик увидел очертания возбуждённой плоти. «Это обычный пенис», — подумал он, пытаясь унять панику.
Внезапно он вспомнил, что на этом месте, где он застыл в позорной коленопреклонённой позе, много раз стоял поющий Маттео. На Эрика обрушилось осознание необратимости происходящего. Какой злой рок бросил кроткого итальянского мальчика в тюрьму, а высокородного барона — к ногам беспощадного графа?
Он потянул за полу рубахи, но Стромберг жёстко перехватил его запястье:
— Посмотрите на меня, Эрик.
Он поднял взгляд. Граф буравил его немигающими мутными глазами.
— Разве вы не знаете, что тело человеческое — храм божий, в котором живёт его бессмертная душа?
— Знаю, ваша светлость.
— Зачем же вы открываете двери своего храма для скверны?
Эрик много раз это слышал. Скучная фальшивая проповедь из недостойных уст. Она обволакивала возвышенными фразами, но бессовестно лгала в каждом слове. Эрик с детства ненавидел проповеди.
— Это единственный способ спасти Маттео.
— Спасти?
— Да. Вы подпишете указ о возврате привилегий, а я дам вам то, чего вы хотите.
— Свой рот?
— Да.
— Вы уверены, что я именно этого от вас хочу?
Эрик с вызовом ответил:
— Я уже не ребёнок, граф. Прошло то время, когда я не понимал, чего вы хотите.
— А вы ни разу не задумались, почему я вас не тронул?
— Боялись моего отца?
Стромберг неожиданно протянул костлявую руку и погладил Эрика по щеке, как маленького.
— Вы так похожи на него, Эрик. Когда я смотрю в ваши глаза, то вижу его. И пахнет от вас одинаково — морской солью и ветром, как от рыбаков. И злитесь вы точно так же, как он. А он умел злиться! У вашего отца был вспыльчивый и непростой характер. Но, разумеется, я никогда его не боялся.
— Зачем вы мне это рассказываете? Я знаю, вы дружили.
— Мы не дружили, Эрик. Мы любили друг друга.
Барон замер и сел на пятки.
— Это невозможно.
— Иногда я думаю, что мы родились с любовью в сердцах. Мы никогда не разлучались: ни в детских играх, ни в учении, ни на поле боя. Только смерть разлучила нас.
— Но вы оба были женаты.
— Брак — христианское таинство, заповеданное богом. «Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей, и будут единой плотью». Мы с радостью и смирением приняли божий завет. Мы женились целомудренными и хранили супружескую верность, потому что грех прелюбодеяния — один из семи смертных грехов.
— Вы никогда не прикасались друг к другу?!
