Беллини надеялся, что его опера теперь будет оценена парижской публикой в полной мере и принесет ему гораздо больший успех, нежели на прежних немногих спектаклях. Благодаря усиленным стараниям автора на репетициях и, прежде всего, искусству Рубини и Гризи — они «пели с таким чувством и вдохновением, что в зале не оказалось ни одного человека, кто бы не прослезился и не был бы тронут», — спектакль имел успех, причем несомненный, восторженный, с бурными овациями и восхищенными возгласами.
«Публика, — рассказывает Беллини, — не могла сдержать свои чувства. Казалось, нервы у всех были наэлектризованы». Музыкант с удовлетворением отмечает, что он «смог показать всю глубинную силу своей музыки». Именно этот успешный спектакль он назовет своей первой настоящей встречей с парижскими меломанами.
И еще одно, пожалуй, даже большее удовлетворение, хотя и не совсем духовного свойства, испытал он на этом вечере. Он вкусил вторую и более значительную победу над враждебной, упрямой сухостью к нему жены Россини и поклонников, постоянно окружавших ее. После финала первого акта Беллини увидел, как мадам Олимпия и ее «свита» в ложе «аплодировали с восторгом». Что же произошло?
Беллини сразу понял, что здесь удачно сработал второй пункт его стратегического плана. Почтение и преклонение, которое Беллини выражал Россини при каждой их встрече, должно было смягчить душу маэстро, и, говоря о нем со своей женой, он, конечно, поколебал ее предвзятое мнение о катанийце. К этому следует добавить и рыцарские знаки внимания Беллини по отношению к супруге великого маэстро. Как-то он встретил ее в кабинете импресарио театра. Это было за несколько дней до премьеры «Сомнамбулы». «Я выразил радость, что вижу ее, — рассказывает Беллини, — и мало заботясь о своем французском произношении, попросил позволения нанести ей визит. Вчера вечером, то есть во время представления, я убедился, что подобная тактика принесла свой результат».
Он мог бы заметить это и раньше. Нет никакого сомнения, что за упрямой враждебностью к нему жены Россини скрывалось чисто женское недовольство тем, что молодой катанийский музыкант предпочитал бывать в других салонах и у других дам вместо того, чтобы войти в ее маленький придворный круг. Но, к счастью, Беллини вовремя сориентировался: теперь он мог почти не сомневаться в полном успехе своего плана.
Это был, следовательно, вопрос нескольких дней. В начале ноября Беллини покинул виллу в Пюто и вернулся в свою квартиру в «Китайских банях». Он закончил значительную часть второго акта «Пуритан». Ему оставалось только завершить весь первый акт и большой дуэт сопрано и тенора, после чего он намерен был сочинить тот номер в финале второго акта, который оставил напоследок, то есть дуэт басов — он придавал ему особое значение.
Примерно числа 15 ноября 1834 года композитор представил Россини партитуру первого акта, чтобы маэстро познакомился с нею, как обещал. «Интродукцию он нашел великолепной, — сообщил Беллини спустя несколько дней Флоримо, — настолько (и это просто чудо), что велел мне открыть орган в театре для аккомпанемента квартета, который исполняет молитву. Он сказал, что моя инструментовка его удивила, он даже не предполагал, что я так могу это сделать».
Больше всего обрадовало Беллини именно удивление Россини. Теперь музыкант был уверен, что достиг намеченной цели одержать победу прежде всего своей оперой, которая заставит маэстро уважать его как музыканта и вызовет любовь и желание помочь ему и как человеку, и как автору, заслуживающему поддержки.
«Россини очень любит меня, очень-очень любит», — снова повторяет он Флоримо. Музыкант знает, что «в разговорах со всеми он очень хорошо отзывается обо мне», потому что ему передавали мнение Россини. И лично Беллини маэстро говорил такие слова, что можно было верить — «на этот раз он не обманывает». Катаниец понял, что наступил подходящий момент для нового наступления. Оно началось в тот же день, когда Беллини представил Россини партитуру первого акта «Пуритан».
Внимательно просмотрев интродукцию, маэстро сказал, что, по его мнению, композитору есть смысл остаться в Париже. Когда опера вызовет успех, директора театров, конечно же, обратятся к нему с заманчивыми предложениями, и не нужно будет думать о возвращении в Италию. Ответ Беллини — тогда — прозвучал категорически и значительно. «Я сказал ему, — признается музыкант, — что если бы он меня любил, давал советы и руководил мною — моими поступками, поведением, а также моей композиторской работой, то я поклялся бы всегда следовать его советам. Наконец, я остался бы в Париже, если бы был уверен в его расположении. А в противном случае — ни за что. Он заверил, что всегда хорошо относился ко мне. Я ответил, что не сомневаюсь в этом, но его расположение было обычным добрым отношением, какое порядочный человек проявляет к ближнему, тогда как я говорю о другом — о том, как относится отец к сыну, брат к брату. Он пообещал мне, что именно так и будет вести себя со мной, а я поклялся ничего не предпринимать без его совета».
