И наконец, накануне отъезда Беллини попрощался с Маддаленой. Они виделись тайком в доме друзей. Флоримо, бывший свидетелем последней встречи несчастных влюбленных, был настолько взволнован, что, описывая ее, даже в какой-то мере утратил свою обычную сухость. «Можно представить, — пишет он, — как страдали они от жестокой разлуки, которая, верилось им, будет недолгой, тогда как в вечной книге судеб было начертано, что они расстаются навсегда».
Тысячи заверений и тысячи клятв давали они друг другу, обливаясь слезами. Флоримо отмечает эти подробности не столько для того, чтобы придать расставанию театральный эффект финала акта, сколько стремясь показать, как сердце Беллини отдало последнюю, искреннюю дань самой чистой любви в его жизни.
В более позднем и, возможно, вымышленном эпизоде мы видим Беллини в дилижансе, увозящем молодого композитора в Милан. Его товарищами по путешествию были, кроме Рубини, и другие певцы. Все они знали о несчастной любви, из-за которой тот столько страдал прежде и теперь, разлучившись, мучился как никогда.
Видимо, желая пошутить и немного развеселить его, они стали распевать похоронные марши. Беллини молчал. Но когда кто-то посмел начать ариетту «Нежный образ моей Филли…», он вскипел бешеным гневом. Каждая нота этой мелодии была окроплена его слезами. И эти чужие люди вздумали теперь насмехаться над его горем. Беллини не ограничился звонкими пощечинами и дал волю кулакам. Понадобилось немало усилий, прежде чем утихла буря негодования.
Так или иначе, этот взрыв Беллини показал товарищам по искусству, что каждый сицилиец — это остров и что только он сам вправе говорить о своих чувствах. И если ему хочется рассказать кому-нибудь о них, то он делает это на языке музыки и поэзии.
Приехав 12 апреля 1827 года в Милан и выйдя из дилижанса в квартале Дель Монте — в том самом квартале, где высаживались пассажиры едва ли не со всей Европы, Беллини, должно быть, почувствовал себя одиноким и неприкаянным, несмотря на письма, какими его снабдили Дзингарелли и некоторые неаполитанские друзья, — слишком непохож был этот город на тот, который он покинул. Ему повезло: как раз в это время в Милане жил Саверио Меркаданте, приехавший из Турина ставить на сцене театра Ла Скала свою новую оперу «Горец», премьера которой должна была состояться 16 апреля, то есть через четыре дня после приезда Беллини. О прибытии молодого катанийца Меркаданте предупредили заранее Флоримо и Дзингарелли, и он дружески встретил молодого коллегу, уделив ему все свободное время, какое оставалось от репетиций спектакля.
Возможно, Беллини нашел прибежище там же, где остановился Меркаданте. Это была одна из тех гостиниц, которые сегодня мы назвали бы пансионом. Ее содержала, наверное, какая-нибудь бывшая актриса, потому что здесь снимали комнаты певцы и композиторы. Здание находилось в квартале Санта-Маргерита, в двух шагах от театра Ла Скала и совсем близко от магазина Рикорди[33]. Пансион этот, несомненно, являлся составной частью театрального мира Милана того времени. Комната, которую занимал Беллини, была, по-видимому, небольшой, не очень удобной и размещалась под самой крышей, но он приспособился ко всему и не имел никаких претензий. Очень возможно, что юноша удовольствовался бы только жильем и предпочел питаться в траттории.
Обретя пристанище, Беллини принялся строить свой круг знакомств и друзей, создавать свой небольшой мир в Милане, который поначалу показался ему полупустым, но теперь постепенно, по мере того, как он осваивался, с каждым днем становился для него все более многолюдным.
Среди рекомендательных писем, какими снабдил его Дзингарелли, одно, особенно горячее, предназначалось давнему ученику маэстро, в прошлом преподавателю класса рояля в Миланской консерватории, но уже отошедшему от дел из-за возраста.
Это был маэстро Франческо Поллини, родившийся шестьдесят четыре года назад в Любляне, однако всю жизнь проведший в Милане. И женат он был на коренной миланке — синьоре Марианне. Детей у них не было. Жили супруги в удобной квартире в квартале Сончина-Мерате. Несмотря на старческие недуги, на которые синьора Марианна без конца жаловалась за обоих — за себя и за мужа — существование их было спокойным и довольно обеспеченным.
Маэстро Поллини, возможно, по-прежнему давал частные уроки игры на рояле либо находил себе какое-нибудь другое занятие — сочинял упражнения или камерную музыку для своего любимого инструмента, школу которого он создал в Милане на серьезной современной тогда основе. Жена его играла на арфе, вероятно, мечтала стать виртуозом, но к тому времени, когда синьора Марианна познакомилась с Беллини, она уже превратилась в превосходную домашнюю хозяйку, целиком поглощенную заботами о муже и хлопотами по дому.
Очень религиозные люди, Поллини жили в мире с господом и с ближними своими, но то обстоятельство, что они так и не узнали счастья иметь детей, накладывало глубокую печаль на их размеренную жизнь, и печаль эта никогда не покидала сердца пожилых супругов.
