Романи исполнилось тридцать девять лет, пятнадцать из которых он отдал сочинению либретто и занятиям журналистикой, что принесло ему немалую известность в литературных кругах, особенно после смелых споров с писателями-романтиками, главным образом с Алессандро Мандзони[36], героев его романа «Обрученные» он считал слишком приземленными и грубыми (тогда вышло второе издание этого романа). Привлекла внимание полемика поэта с Томмазо Гросси[37], который в 1826 году опубликовал начальные песни поэмы «Ломбардцы в первом крестовом походе». Блистательная литературная деятельность Романи, превозносимая также поэтом Винченцо Монти[38], возвела генуэзского поэта на пьедестал, высота которого ему, чье тщеславие не могла скрыть никакая лакировка, была явно по душе.
Беллини еще не было двадцати шести лет, и две оперы, которые он написал и поставил в Неаполе, могли считаться хорошим авансом, заставившим импресарио поверить, что он сможет оправдать возлагавшиеся на него надежды. Теперь в Милане он должен был подтвердить это, завоевать свое собственное место в музыке, приобрести большую и, если богу будет угодно, долгую известность. Это желание работать и продвинуться в искусстве, по-видимому, и помогли молодому катанийцу избавиться от скованности во время одной из первых бесед с Романи, которая, весьма вероятно, проходила без свидетелей на квартире поэта, находившейся во дворе дома Гаффорини на виа дельи Оменони.
Возможно, Романи ничего и не слыхал прежде о Беллини и теперь знал о нем лишь то, что написали в рекомендательных письмах Дзингарелли и Барбайя — выражения и слова в них были, конечно, самые горячие, но они могли и ничего не означать. Лучшую рекомендацию Беллини дал себе сам, когда начал увлеченно рассказывать поэту о своем замысле оперы, какую он хотел сочинить для Ла Скала. Вот тогда, только тогда Романи начал с заинтересованным вниманием присматриваться к этому мальчику, который, отбросив всякую робость, говорил со страстью и энтузиазмом.
Несмотря на свое южное произношение и на диалектные слова, которые он тут же переводил на итальянский язык, юноша, как вспоминает жена поэта Эмилия Бранка, «сумел выразить свои мысли ясно и умно», но, самое главное, чувствовалось, что «он полон того страстного жара, какой горит в душе каждого сицилийца». Когда он заговорил о своем замысле, казалось, весь осветился, вспыхнул ярким огнем, который невольно передавался другим. Именно этот огонь и растопил олимпийское спокойствие поэта. Увлеченный бурной лавиной вдохновения, тот сошел со своего пьедестала и охотно согласился сотрудничать с молодым катанийцем.
«…Никто лучше меня, — напишет впоследствии Феличе Романи, — не смог проникнуть в самые потайные недра этого благородного ума и увидеть там источник, где рождалась искра его вдохновения… Лишь мне одному удалось прочитать в этой поэтической душе, в этом пылком сердце, в этом пытливом уме, стремившемся вырваться за пределы, в которых его держали школьные правила и услужливое подражательство, что ему нужна другая драма, другая поэзия, совсем не похожая на ту, что испорчена дурным вкусом нашего времени, тиранией певцов, нерадивостью театральных поэтов и еще большей нерадивостью сочинителей музыки…»
Романи — надо отдать ему должное — понял, что Беллини хотел вернуть оперу к ее благороднейшему истоку — к музыкальной драме, к той выразительности искусства, которая, наделив слова мелодией, переводит разговорную речь на язык музыки и выражает в пении человеческие чувства. Он думал о драме, которая должна быть спета, короче, о такой драме, где каждый персонаж в мелодическом кругу своей сцены или в музыкальности речитатива, выйдя за границы слова, смог бы передать волнение своей души.
Результатом этой первой встречи, этой «общности идей и устремлений», как вспоминала жена поэта, стало либретто оперы «Пират», сюжет которого, по мнению самого Романи, «способен, если я не ошибаюсь, затронуть самую чувствительную струну его сердца…». Так началось одно из самых ярких и плодотворных творческих содружеств в истории итальянской музыки XIX века.
Сейчас весьма трудно определить, взят ли сюжет «Пирата» из какой-нибудь драмы или модного в то время романа или, весьма вероятно, его придумал сам Романи, как можно предположить, в знак уважения за «превосходную общность идей и устремлений» между ним и композитором. И мы не в состоянии решить, почему действие оперы происходит на Сицилии, в каком-то вымышленном герцогстве Кальдора, расположенном, как можно понять по намекам некоторых действующих лиц, где-то на Тирренском побережье между Палермо и Мессиной.
Но Сицилия — не главное, что определяет события в опере (они могли происходить где угодно, на побережье любого моря). Некоторые указания на историческую эпоху — XIII век, как обозначено в либретто — имеются в авторских ремарках и в репликах действующих лиц. Передадим вкратце сюжет оперы.
