Вот опять наступило Рождество, и опять папа мне ничего не подарил. Ничего!
Всем подарил: Ильзе, Гретль, маме, даже служанке Фриде. Даже коту -- и тому на шею атласный бантик повязал! А мне опять ничегошеньки.
Будто бы я и не существую. Не живу на свете, в нашем доме.
Будь проклят этот дом. Будь проклята эта елка. Мама сегодня с утра опять укатила на лыжах. Она прямо как Сольвейг: все лыжи да лыжи! А нас, детей, кинула на Фриду да на папу. Зато по магазинам любит ходить. А вечерами шьет. Все шьет и шьет. Машинка стучит. Тарахтит и тарахтит. Ложатся силки. Стреляют вдоль по ткани ровные строчки. Иногда мне кажется, что мамина швейная машинка -- это пулемет. Так грохочет она. Трах-тах-тах-тах.
Вон елка в углу гостиной. Круглая рожа часов. Циферблат -- наш враг. Как только часовая стрелка дойдет до десяти -- все, конец. Папа встает с каменным лицом, идет по всему дому, по всем комнатам, и методично, злобно выключает свет. И в спальнях. И в уборной. И в кладовой. И в кухне. И в столовой. И везде-везде. Дом окунается во мрак. И там, во мраке, медленно плывет, страшный черный призрак, а вокруг нас, насильно завернутых во тьму, горят, плывут веселые дома, пылают огнями, светятся счастьем -- ведь сегодня Рождество! Рождество!
Кирпич папиного лица не разобьешь ничем. Ни просьбами. Ни мольбами. Ни слезами. Когда он видит слезы, он свирепеет. Ильзе умеет подольститься к нему. Она прижимается к его острым, как кочерги, коленям, гладит его жилистые сухие руки. И он даже улыбается. И иногда гладит ее по затылку. По русому, с неровным пробором, затылку. Я гляжу на старшую сестру и завидую ей. Меня папа никогда не гладил по голове. И не трепал по щеке.
Гретль не подлизывается, как Ильзе. Гретль строптивая. Она шарахается, когда папа протягивает к ней руки. Убегает. Оглядывается, как лисенок. Хищный зверек. Это папе нравится, я вижу, как у него блестят глаза; должно быть, он чувствует себя охотником, которому надо поймать быстрого зверька. А может, даже подстрелить его. У папы и руки складываются в этот миг так, будто он держит ружье. Гретль встает в дверях и делает папе нос. И он, бледный от обиды, находит в себе силы рассмеяться. Жестким деревянным смехом. Будто бы деревянной пилой пилят картонные дрова.
"О елочка, о елочка, иголочки сверкают!" Я никогда не любила эту зимнюю песенку. Ильзины подружки поздравляли ее с Рождеством Господним, вставали под елкой, держали в руках коробочки и ящички, аккуратно перевязанные розовыми ленточками, и пели, задрав личики к ярко горящим свечкам: "О елочка, ты елочка! Снежиночки блистают!" С ветвей свешивались, мотаясь на веревочных петлях, бумажные снежинки, обсыпанные стеклянными блестками. Свечи трещали. Мама садилась за пианино и аккомпанировала тонким голосам. Девчонки пели вразброд, кто в лес кто по дрова. "Тебя из лесу принесли, и нарядили, и зажгли! О елочка, ах елочка! Стоишь в воротах рая!"
Ворота рая. Мама, отрываясь от вечного шитья и поворачиваясь ко мне, говорит с иголками во рту: "Учись, Ева, хорошо, будь послушной девочкой, и тогда ты войдешь в ворота рая". К черту рай. К черту хорошие отметки. Учителя дураки, они больно дерутся. Зачем учеба? Я знаю, девочки оканчивают школу, а потом выходят замуж, и у них родятся дети, и все, что они вызубривали в школе, они забывают накрепко и надолго, если не навсегда.
И рай мне не нужен. Вот нисколечко. Все происходит на земле. Рай -- это выдумка священников. Это такая красивая сказка для детей и для взрослых. Мне кажется, когда старики готовятся умереть, они ни в какой рай больше не верят.
Неужели я когда-нибудь умру?
Я в это не верю.
