Интересно, если ночью приходит мышь, она встает на задние лапки и принюхивается к запахам из фарфоровых горшков? Или ей все равно, и она бежит мимо, виляя хвостиком?
"Ах, елочка любимая, ты самая красивая! О елочка, на веточке звезда пылает жарко!"
Звезда горит в окне. Над зимним Мюнхеном. Над зимней Германией. Над зимней Европой. Папа говорит: какое счастье, что мы живем в Европе, а не в снежной дикой России или в жаркой дикой Африке. Мы цивилизованные люди, говорит папа и закуривает дорогую сигарету. Мы гордимся своей Германией. Германия -- великая страна. Запомните, дочери, вы живете в великой стране!
При этом он смотрит на Ильзе и Гретль. На меня он не смотрит.
Всегда -- мимо, поверх моей головы.
Я обхватываю себя за плечи. Мои плечи дрожат под тонкой рубашкой, и я сама себе ласково шепчу: "Не дрожи, Ева, у тебя будет счастливая судьба, ты станешь славной и знаменитой, вот увидишь. Вот увидишь! Только потерпи! Подожди немного! Ты должна еще немного подрасти. Ты же такая кнопка! Ты вырастешь, и у тебя будут длинные ноги, золотые локоны, огромные глаза, и ты станешь киноактрисой, и тебя снимут в фильме, и по всему миру будут крутить этот фильм, и все тебя будут знать и любить. Любить! Слышишь ты, любить!"
Я гляжу в лицо часов. Часы глядят в мое лицо.
Только часы бездушные. Они железные. Они не умеют плакать.
И их никто не любит. Их ненавидят. Им шепчут: проклятое время, как быстро идет.
Серое. Все серое.
Серые балахоны. Серые крысиные полосы на штанах и рубахах. Серые платки: чтобы серые седые волосы не падали с обезумевших голов.
Терезу Дейм привезли сюда недавно. У нее тоже серая пакля волос под врачебной шапкой.
И шапочка не белая, как в довоенных госпиталях, а тоже серая, мышья. Застиранная. О нет, это серая плотная ткань. Она хорошо поддается дезинфекции. И дезинсекции.
Тереза Дейм, отец венгр, мать еврейка, захвачена со всей семьей в Мартонвашаре. Привезена в Аушвиц седьмого ноября 1943 года. Стой, Тереза Дейм, прямо, не горбись. Твои все уже сожжены. Как ты одна осталась жива тут, в аду? А очень просто: Бог-то все-таки есть, есть, Тези. Веруй в Него.
А кто твой Бог, Тези? Ягве -- или Христос? Мать твоя ходила в синагогу. Отец -- в католический храм. И что теперь, разорваться, сердце разорвать? А может, никакого Бога нет, ибо здесь совершаются ужасы, на которые и Он глядеть не может, и закрывает глаза, и умирает от людских усмешек, от наглого окурка в углу рта солдата, в тени круглой каски, когда он с вышки смотрит, как вверх, в серое небо, вьется, поднимается жирный, черный, тяжелый дым?
В печи горят люди. Люди -- дрова. А ты пока стоишь, нюхаешь свежий ветер, ловишь его ноздрями. А в ноздри лезет сладкий, дикий запах горелой человечины.
Тереза Дейм отвернулась от столба жирного дыма. Пошла к лазарету. Ноги подкашивались от голода. Ей сейчас, когда она начала в лазарете работать, доктор Менгеле распорядился выдавать дополнительный паек. Она не ела лишний хлеб. Отдавала его больным в своем бараке.
Она работала в лазарете, как свободная, а спала в бараке, как все узники.
Она хорошо помнит, как взяли ее работать. Стоял строй, доктор Менгеле шел вразвалку, галифе над сапогами надувались при каждом шаге. "Кто тут врачи -- шаг вперед!" Все молчали. Дрожали. "Что, совсем нет врачей?! Не верю! Врачи -- шаг вперед!" Снова молчанье. Тишина. В хрустальной, снежной тишине насмешливо прозвенел высокий, гадкий тенорок Менгеле: "Значит, нет врачей?"
А потом сухо щелкнул выстрел.
Менгеле выстрелил в висок женщине. Она еще миг назад была живая. Она стояла впереди Терезы. Когда она падала, ее спина и плечи, еще теплые, мазнули по замерзшим рукам Терезы, вылезшими почти до локтя из рукавов: ей мала была полосатая роба.
Женщина лежала на земляном полу барака. Из ее простреленной головы на землю медленно текла густо-красная кровь. Очень темная кровь. Тереза вспомнила, как варила вишневое варенье в Мартонвашаре. Каждое лето. Она перешагнула через труп и сделала этот шаг вперед.
- Я врач, - тихо сказала никому, в пустоту.
Но доктор Менгеле услышал.
Вкрадчиво, по-кошачьи подошел, подобрался.
Терезе показалось -- он сейчас возьмет ее за подбородок. Она брезгливо отвела голову в сторону. Чуть назад. Он понял это движение. Глаза его ядовито сверкнули.
- Так, так. Вы врач. Ну я же говорил, тут есть врачи! Стесняются! - Он измерил ее взглядом. - Вам сколько лет?
- Тридцать.
- А почему волосы седые? Как вас плохо постригли!
Тереза смятенно пригладила волосы липкими, вмиг вспотевшими ладонями.
- Я седая от рождения. Это наследственное.
Она врала, и краснела, и Менгеле понимал, отчего она краснеет.
