Десять женщин и шесть детей покорно побрели к колючей проволоке. Солнце слепило глаза. Женщины заслонялись от солнца руками. Сейчас они перестанут видеть, слышать, дышать.
Дети молчали. Они все понимали. Лишь одна девочка заплакала громко, в голос.
И я с ужасом увидела: это Лиза.
Рыжий Никита схватил Мишу за руку. Миша весь дрожал. Он не отрывал глаз от Лизы. Лиза рыдала. Она ослепла от слез. Я подошла к ней и взяла ее за руку.
- Не реви, - строго сказала я. - Не реви! Пусть они не видят наших слез!
Другую руку я положила себе на живот. Плод изо всех сил толкался там. Живот шевелился. Я сказала моему мальчику:
- И ты не бесись. Не надо! Бестолково все. Сейчас все кончится. Все!
Белобрысая итальянка сжала пистолет в руке. Глядела на нас: на меня и на Лизу. Я, цепляя ногами землю, залитую солнцем, подошла к ней.
- Ну что же ты, - сказала я тихо. - Стреляй. Мне сначала в голову выстрели, а потом в живот. Его - убей.
Солнце бешено прыгало во льду ее глаз.
- Его отец немец, - сказала я неслышно и надавила ладонью себе на живот.
Итальянка побелела. Прикусила губу. Строй молчал. Было слышно, как далеко в небе гудит самолетный мотор. Лиза перестала плакать. Ветер шевелил Лизины волосенки, мои кудри, белые пряди итальянки. Она вскинула наган. Прицелилась в Лизу. Дуло нагана касалось Лизиного лба. Лиза прижалась ко мне. Щекой к моему животу.
Мы стояли, обнявшись. Лицо итальянки сморщилось. Она подняла руку с наганом выше. Нашла дулом мою грудь. Я видела, она силится выстрелить. Она хотела. Она старалась.
- Не могу, - выдавили змеиные, тонкие губы. Их поцеловал горячий ветер.
Итальянка вздернула голову вверх. Мне казалось, она глядит на солнце. Она заорала высоко, визгливо, на весь лагерь, на все небо:
- Не могу!
Эхо ответило ей из ближнего леса. Труба дымилась, выпускала черный жирный дым. Печь работала, производила страшный пепел. Рука итальянки, сжимавшая оружие, дрожала. Она повела головой вбок. Ветер засунул белую прядь ей в рот. Она выплюнула ее и проорала:
- В строй! Живо! По местам!
Женщины, не веря себе, пятились. Втирались, вминались в строй. Люди расступались. Заслоняли их грудью, плечами. Гладили детей по головам. Сегодня все остались в живых. Никого не расстреляли. Случилось чудо.
Ветер гнул колючую проволоку. Я глядела на колючки и вспоминала шиповник в садах на Подоле. Итальянка нетвердым, пьяным шагом подошла ко мне.
- Пусть тебя все благодарят. Я пожалела твой живот.
Она не могла говорить, задыхалась. Я подумала: она сейчас упадет. Я протянула руку, чтобы она могла опереться. Она измерила меня злым взглядом. Испепелила угольными зрачками. Я ответила ей взглядом счастливым. Я была счастлива, что меня оставили жить. Я счастлива была, что оставили жить Лизу. И всех женщин, всех пятых, всех оставили в живых.
- Спасибо, - сказала я. - Как тебя зовут?
- Зачем тебе? Чтобы в своих молитвах меня поминать? - Я видела ее кривую, как казацкая сабля, улыбку. - Меня зовут Наттер. Гадюка.
- Это не имя, - упрямо сказала я.
- Меня все здесь так зовут. Даже командование.
Она повернулась и зашагала прочь. Я глядела, как ее острые каблуки вминаются в белую солнечную пыль.
Женщины столпились вокруг меня, опускались на колени и целовали мне руки, колени и живот. И весь подол моей робы вымок в слезах.
Больше перед строем никого не выкликали, чтобы убить у всех на глазах.
И каждый день людей собирали на помывку в баню, и все прекрасно знали, что это за баня. Из этой бани никто еще не вернулся в барак.
А с воли все приходили и приходили в лагерь грузовики, и из кузовов вытряхивали людей, как изношенное тряпье, и загоняли в наш барак и в другие бараки, - пища для печей все прибывала, люди становились хлебом смерти, и все воспринимали это спокойно и равнодушно, постепенно привыкая к такому порядку вещей.
Наступил мне час родить. Я почувствовала это: живот опустился, и между ног стало влажно, мокро. Юбка стала вся мокрая, хоть выжми. Я знала это выражение, так говорили женщины в нашей семье, когда рождался маленький: воды отошли. Да, это воды отошли, и я лицом к лицу оказывалась сейчас с неведомой болью, а в конце меня ждала неведомая радость, но это когда еще! А может, я не перейду реку боли?
"Ведь в родах умирают, умирают", - шептала я себе, а живот под моей рукой то опадал, то поднимался снеговой горой, живым бешеным сугробом. Хорошо, что все это пришло ночью: днем, если бы я не вышла на работу, в барак бы пришли солдаты и меня застрелили - за то, что я на работу не вышла. А так, думала я, ночью рожу, а днем на работу пойду.
Легла на нары на спину. Подняла и развела колени. Мои дети таращились на меня. Мои дети, да, мои: черненький Миша, рыженький Никита и беленькая Лизочка. Я уже дала себе слово: если я выживу и если они выживут - мы не расстанемся никогда, я всех выращу, всех подниму. Миша подложил ручонку мне под затылок. Лиза, как заправская повитуха, подняла рубаху и обследовала мой живот.
- Ты кричи, кричи, Двойрочка. Легче будет.
