Мы выбежали в сад. Уселись на скамейку. Сидим. И вдруг как жахнет! Взрыв такой сильный раздался, и нас скинуло взрывной волной со скамейки прямо на траву. С крыш сорвались вороны, закаркали, полетели черной тучей. Гелька на меня во все глаза глядит и говорит: "Антонина! А ведь взорвали-то театр!" Мы стали глядеть на дверь театра. Все тихо. Ни звука. А потом дверь открылась, и на пороге появилась девушка с модной прической и в кружевной кофточке. Она держалась рукой за грудь, а по груди, по кружевам текла кровь и капала на асфальт, и стекала у девушки по ногам. Она вся была в крови. Прошла несколько шагов и упала. Она молчала, не кричала. Может, сознание потеряла, а может, сразу умерла. Потом пробежала босая девочка, наша ровесница. У нее текла кровь из шеи по спине, между лопаток. За девочкой вышел мужчина. Он на ходу сбрасывал пиджак. А белая рубаха была вся в крови. Мужчина шагнул раз, другой и упал на землю. Он жалобно стонал и царапал землю ногтями. Мы с Гелей ждали - может, кто еще выйдет. Люди выходили, но их было немного. И они, раненые, тут же падали у порога, не могли идти.
Геля вцепилась в мою руку, и мы пошли сначала медленно, осторожно, потом как припустили! Прибежали домой, а бабушка кричит нам с постели: "Внученьки, это вы?!" И мамы выходит из кухни, а у нее голова белая, как снегом присыпанная. И она видит нас с Гелей живых, и не может дойти до нас, падает на колени и кричит: "Боже, спасибо тебе!" А мама у нас коммунистка и в бога не верит. А бабушка кричит: "Мы здесь слышали взрыв!"
На следующий день мы все-таки пошли поглядеть, что же стало с театром. Театр оцепили. Изнутри выносили трупы, куски тел, руки и ноги, грузили на машины и увозили. Я навсегда запомнила зверское, оскаленное лицо того парня в белом халате, что надавал нам с Гелей пинков. Получается так, что нас этот драчун спас. Или он все знал про взрыв?
Люди теперь говорят - взрыв этот устроили, чтобы убить гауляйтера Белоруссии Кубе. А Кубе в театр не пришел! Значит, все погибли напрасно! Я представила себе, что это меня выносят из театра и несут на носилках, и забрасывают в машину с трупами. Мороз по коже. Я так не хочу умирать.
12 августа 1942
