Вдруг - не знаю, что на него нашло - Иноземцов дернулся, задел локоть госпожи Ипсиланти, и чашка упала на стол. У ней отлетела ручка, а чай с волшебным снадобьем разлился!
- Боже, что с вами?! - вскричала Агриппина Львовна.
Платон Платонович схватился за висок.
- Виноват-с… Оса укусила. Тысяча извинений!
- Дайте посмотрю! Нужно вынуть жало!
Она вскочила, наклонилась, однако капитан поспешно отодвинулся.
- Пустое-с… Агриппина Львовна, я должен вам сказать… нечто… То есть, если, конечно, вам будет угодно меня выслушать…
Здесь Иноземцов закашлялся и осип, как это случалось с ним в минуты крайнего напряжения. Он заговорил так тихо, что даже я с моим острым слухом не мог разобрать ни слова. Видел лишь, что капитан ужасно волнуется, запинается и помогает себе жестикуляцией. Агриппина слушала, опустив глаза. Щеки у нее были уже не розовые, а пунцовые. Платон Платонович же, напротив, всё больше бледнел.
Он размахивал руками сильней и сильней, голос понемногу креп.
- …Я недостоин, тут нечего говорить. Какая из меня пара? Ни имения, ни состояния, бирюк бирюком. Вы, конечно, меня сейчас выставите за дверь, и правильно сделаете. Но я решил, в бурю лучше обрубить якоря, а дальше, как ветер вынесет… Нету больше моих сил говорить вам одно, а думать про другое. Прошу вас, велите мне идти прочь! И я на всех парусах…
Господи, как же он мямлил! Я понял, что главных слов капитан так и не произнес, всё ходит вокруг да около! Чего, казалось бы, проще: «Люблю, жить без вас не могу, предлагаю твердую руку и пылкое сердце». А он плетет невесть что - пойди пойми, чего хочет.
Но Агриппина, оказывается, всё отлично поняла. И выжимать из капитана главных слов не стала.
- Погодите, погодите… - Она остановила его движением руки. - Оставьте эти ваши морские метафоры. Платон Платонович, милый… Вы мне очень дороги. За эти месяцы я к вам привязалась. Что? привязалась - я вас… -
Недоговорила, затрясла головой. - Нет, нет! Вы знаете мою историю! - Госпожа Ипсиланти повернулась к портрету, в ее глазах заблестели слезы. - Я плачу о нем, о моем Саше, каждую ночь! Восемь лет - каждую ночь! Он так мало жил! Он лежит там, на темном океанском дне, совсем один, никому не нужный, всеми забытый! Если и я его предам, что ж это будет? Можно ль так поступить?
В сильнейшем волнении Иноземцов перебил ее:
- Конечно… Да-да, я понимаю. Предавать никак нельзя-с. Еще и в канун Александровых именин… То есть, виноват, не в именинах дело, а дело в том, что я подлец. Как это я осмелился вообразить, будто… Да еще сунуться с предложением! Простите меня! Если только это возможно.
Он вскочил, опрокинув стул. Лицо у бедного Платона Платоновича было такое, что у меня просто сердце оборвалось.
Забыв обо всем на свете, я кинулся в гостиную из своего укрытия. Мне показалось, что он сейчас упадет.
- А, Гера, - пролепетал Иноземцов. - Очень кстати. Пойдем, брат. Нам пора… восвояси.
- Погодите, Платон Платонович, мы не договорили! - Никогда еще Агриппина не смотрела на меня так сердито. Я и не подозревал, что она умеет так ожечь взглядом. - Я еще не все вам сказала!
- Нет-нет, нам в самом деле пора-с… - Капитан пятился к двери, неловко кланяясь. Она шла следом. - На фрегат нужно-с. У нас очередь подходит на ночные стрельбы… Надобно подготовиться.
Хозяйка остановилась, поняв, что его не удержишь.
- Но мы ведь завтра увидимся? Смотрите. Вы обещались быть. Слово моряка?
- Конечно. Обещал - исполню-с.
Госпожа Ипсиланти печально сказала:
- Так до встречи на театре!
На улице, надевая шляпу, Платон Платонович проговорил с горькой усмешкой:
- Вот именно: театр да и только… Нужно закурить.
Он сунул руку в карман, но вместо сигары достал полупустой пузырек. Поглядел на него - да в сердцах отшвырнул. Маленькая бутылочка покатилась по земле.
Я малость отстал от капитана.
…А вот большая и яркая картина, вся наполненная красками и светом, однако по краям обрамленная густой черной тенью.
Это тридцатое августа одна тыща восемьсот пятьдесят четвертого года. День памяти святого благоверного князя Александра Невского.
Я в Дворянском собрании. Попал сюда я лишь благодаря тому, что состою при капитане «Беллоны». Простолюдину в столь возвышенном месте находиться не положено. Но я в матроске тонкого сукна, брюках со штрипками, сверкающих штиблетах - барчук и только. Платон Платонович позаботился нарядить меня так, чтобы никто не распознал юнгу, нижайшего из нижних чинов.
И всё ж я отчаянно робею. Во-первых, я ослеплен великолепием зала с его белоснежными колоннами, золотой лепниной, хрустальными люстрами, пурпурными портьерами и бархатными креслами; повсюду эполеты, позументы, муаровые орденские ленты, высокие дамские прически, сверкающие ожерелья, алмазные венцы (поиностранному - диадемы). Во-вторых, я трепещу из-за предстоящего объяснения с Дианой. Вчерашнее капитаново фиаско (это как поражение, только еще хуже) не прибавило мне храбрости.
