Посейдона я пристроил по соседству с охотничьей богиней. Она была бронзовая и вдвое меньше, но рядом они смотрелись неплохо. А когда Диана по бокам поставила канделябры, вообще получилась красота. Я вдруг заметил, что, кабы не борода, Посейдон был бы вылитый Платон Платонович. Может, потому офицеры эту статую и купили.
- Ну чего, я пойду?
Я поднялся со стула.
Она удивилась:
- Куда это?
- Как куда, на фрегат.
Уходить мне не хотелось. Никогда еще мы так с ней не сидели - вдвоем в гостиной, и чтоб ее лицо было освещено только с одной стороны, так что левый глаз
наполнен светом, а правый тонет в тени. Поразительное у Дианы лицо - с какого галса ни посмотри, залюбуешься.
- Никуда ты не пойдешь. Платон Платонович велел тебе здесь оставаться. Если хочешь спать, я постелю на диване.
- Не хочу…
Мне капитан ничего такого не говорил. Поэтому я удивился, но еще больше обрадовался.
- Тогда давай чай пить. И разговаривать.
Она перенесла один из канделябров на стол, и я увидел, что там четыре прибора - как в прежние, доосадные времена, когда мы с Иноземцовым приходили сюда каждый четверг. Чашки Платона Платоновича и Агриппины Львовны стояли нетронутые.
Мы с Дианой тоже ни к чему не прикоснулись, хоть в вазе лежали фрукты, и печенье тоже было, и шоколад, и даже пирожные.
- О чем разговаривать? - спросил я, потому что мы сидели-сидели, а делать ничего не делали, и разговору никакого не было.
Она сказала:
- О будущем.
И тут же замахала рукой, будто ляпнула ужасное.
- Нет… Не надо о будущем! Нельзя. Сглазим…
Сглазить боялся и я. Мы, моряки, суеверны. Поэтому мы просто сидели и молчали. Диана глядела на огонек свечи, я глядел на Диану и всё не мог наглядеться.
Было очень тихо - если не считать выстрелов, но к ним я привык и почти не замечал.
Один раз мы только заговорили, и то коротко.
Диана сказала:
- Знаешь, я в церкви их разговор подслушала.
Я не спросил, чей - по тону было понятно.
- Он говорит: «Вам, Агриппина Львовна, надобно перебираться на ту сторону. Завтра город окажется под огнем». Она ему: «Не «вам», а «тебе». И потом, мы ведь договорились. Ты в Севастополе - значит, и я в Севастополе. Я буду завтра о тебе молиться». Он говорит: «За нас за всех надо молиться». Агриппина вздохнула. «На всех меня не хватит. У каждого ведь кто-нибудь есть, кто за него молится. А у кого совсем никого нету, за тех молятся монахи и монахини. Нет, милый, я буду молиться только за тебя. Я буду так молиться, что ты останешься жив. Ты мне веришь?» И Платон Платонович так улыбнулся, руку ей поцеловал. «Как же я могу вам… тебе не верить?» Вот что я подслушала. Красиво, правда?
Я вспомнил, что мне говорил про молитвенное спасение отец Варнава. Хотел спросить у Дианы: «А ты завтра будешь за меня молиться?» - да не решился. Будто выпрашиваю. Она же посмотрела на меня и улыбнулась. Непонятная какая-то была улыбка - довольная. С чего бы?
- Если такая женщина, как Агриппина Львовна, за кого-то очень сильно молится, с ним ничего плохого случиться не может, - все-таки сказал я, не без намека. Пускай Диана сама сообразит, чего мне хочется.
Но она только кивнула:
- Само собой. - Встала. - Давай я тебе грибоедовский вальс сыграю. Тихонько, чтоб им не мешать.
И я понял: нет, не желает она ни про что такое со мной разговаривать.
А и не надо было. Правду Диана давеча приметила: лучше музыки про такие вещи все равно никто не скажет.
Она то играла, то просто сидела, наклонив голову и держа пальцы на клавишах. Иногда вдруг быстро обернется - словно хочет проверить, смотрю я на нее или нет.
Конечно, смотрел. Ни разу глаз не отвел. А думал я в это время вот что. Если это последняя ночь в моей жизни, то спасибо за нее Богу.
За окном еще не засветлело, а лишь слегка поголубело, когда в гостиную вошел Платон Платонович, застегивая китель. Следом вышла и Агриппина Львовна. Она была в том же платье, в каком венчалась. А в лицо ее я не вглядывался, потому что у меня кольнуло в груди: всё, пора?
Если так, то каждое оставшееся мгновение я желал смотреть только на Диану.
- Ну это… прощай, - сказал я, приблизившись.
Она всё с той же довольной улыбкой, которую я давеча не понял, ответила:
- Ничего не «прощай».
- Гера! - Иноземцов сзади взял меня за плечо. - Ты остаешься здесь. Если неприятель в самом деле начнет обстреливать городские кварталы, уводи отсюда Агриппину Львовну и Диану. Перевези их на Северную и не оставляй.
Лишь теперь я всё понял. И почему отец Варнава за меня молиться не обещал, и отчего Диана улыбалась. Тут был заговор! Все стакнулись против меня!
- За что, Платон Платоныч? - вскричал я. - За тогдашнее, да? За Синоп?! Соловейко - и тот меня простил! Я же полноправный матрос теперь! У меня лента на бескозырке! Я на фрегат хочу!
- Нечего тебе там делать, - отрезал он. - Я поделил людей на три смены. Всех, кто не нужен у орудий, отвожу в резерв. Чем в тылу без толку сидеть, лучше о дамах позаботься.
- Как это нечего делать? Я сигнальщик! Кто будет за бомбами следить?
- Завтра сигнальщик не понадобится. Пальба будет такая, что за всеми снарядами не уследишь.
- А вышки тогда зачем?!
