Щеки нашей амбразуры, выложенные мешками с землей, тлели и вспыхивали от частиц горящего пороха. Мне наконец нашлось дело: я сбивал пламя. Но скоро бросил. После нового выстрела огонь занимался опять. И пусть его.
Взрыв грянул совсем рядом, меня осыпало землей.
- Вестовой! - крикнул лейтенант. - Беги за резервным расчетом для второго орудия! По дороге пришли санитаров! Батарея, залп!
Может и хорошо, что ни черта не видно, подумалось мне. Если б люди посмотрели, что вокруг делается, половина, поди, разбежалась бы. Или окаменела бы, как я на той грот-мачте.
Не сказать, до чего мне было жутко. От злобы на неприятелей ничего не осталось, один ужас. Если б не Соловейко, я бы залез под лафет и нипочем оттуда не вылез.
Страшно мне было оттого, что все вокруг работали, один я бил баклуши. Прав, выходит, был Платон Платонович: нечего мне тут делать. Зачем только я его не послушал? Оно ведь и уставом строго-настрого запрещено, вплоть до строжайшей кары - приказ начальника нарушать!
Голос, усиленный рупором, время от времени взывал из невидимого поднебесья:
- Вторая батарея, на пункт левее, на два градуса ниже! Первая батарея, не долетаете! На градус выше! Мортирная, так держать, молодцы!
И пошел я туда, поближе к этому спокойному голосу. Чтоб вернуть утраченное мужество.
Встал под самой «мачтой», задрал голову.
Вот проредился пороховой туман, расползся клочьями, и увидал я капитана. Он сидел на табурете, спереди прикрытый мешками с землей. В одной руке рупор, в другой сигара. От одного только вида Иноземцова весь страх у меня пропал. Ну, может, не весь, но трястись я перестал.
Справа раздался грохот и треск - не такой, как от бомбовых разрывов. Я обернулся. Это падала сшибленная метким ядром крайняя из вышек - та самая, на которую капитан собирался подняться вначале.
Кто-то дернул меня за штанину.
Джанко! Я и не заметил, что он сидит тут же, под «мачтой». С гордым видом индеец показал в сторону разрушенной вышки, потом ткнул себя в грудь.
- Ты молодец, Джанко. Откуда ты только всё знаешь!
Он подмигнул, приложил палец к губам, потом дунул и закрыл глаза. Это у него означало: «Потому что во мне дух заколдованный, и, пока я молчу, он меня не покинет».
- Значит, пока ты молчишь, тебе помереть невозможно? - завистливо спросил я.
Индеец важно кивнул. После истории с вылезшими из ран пулями я ему верил. Эх, и я бы сейчас помолчал за такую цену. Хотя б до конца бомбардировки.
Не поднимаясь с земли, Джанко сильно толкнул меня в живот, махнул рукой. Уходи, мол, нечего тебе тут.
- А сам-то ты что тут делаешь?
Он показал вверх, постукал себя по башке:
- Я при капитане, а ты дурак и иди отсюда.
Может, из-за колдовской силы индейца, а может изза того, что отступил страх, голова моя вдруг словно прочистилась.
Действительно, чего я тут разгуливаю? Нашелся зевака. Здесь происходит дело страшное, необходимое, люди службу служат и жизнь свою отдают. А я что? Нечего зазря рисковать, даром Божьим разбрасываться. Грех это и даже преступление. Если нынче я на бастионе не нужен, так позже пригожусь. Вон какие у нас потери, скоро на батареях каждый человек понадобится.
Пристыженный, я побежал в тыл - со всех ног и пригнувшись, чтоб не задело осколком. Красоваться было ни к чему и не перед кем.
Там, где бомбы и ядра почти не падали, а дыма было мало, перед уходящей в сторону города траншеей, лежали в ряд тела - много. Каждое было прикрыто шинелью или мешковиной, и поэтому я не знал, кого из моих знакомцев убило.
Арестанты семеня подносили на носилках еще и еще. Если мертвец - вываливали, если раненый - волокли дальше, к доктору Шрамму.
Над погибшими расхаживал один Варнава, его будкачасовенка была неподалеку. Поп наклонился над только что принесенным, поднял полу шинели.
- Не остави, Господи, душу православного честно?го воина Даниила, в брани убиенного…
А рядом уже клали следующего, без обеих ног. Это раскосое лицо я знал - матрос с «Беллоны», из калмыков.
Отец Варнава замахал кадилом и над ним:
- Не остави, Господи, иноверного честного воина Абдулку, в брани убиенного…
Завсистел воздух. Я дернулся, хотел крикнуть «Ложись!» - да не поспел. Ядро ударило прямо в резной крест часовенки, и вся она сложилась на доски, разлетелась щепками. Кусок дерева ударил батюшку по голове - отец Варнава без вскрика упал ничком.
Я кинулся к нему, перевернул на спину. Глаза у священника закатились, зубы оскалены, но изо рта с хрипом вырывалось дыхание, и крови не было. Жив!
- Сюда, сюда! - позвал я плетущихся со стороны тыла санитаров. - Батюшку контузило! Несите к доктору!
Как они ко мне кинулись! Понятное дело: лучше нести раненого отсюда, чем тащиться на бастион, где снаряды сыплются что твой горох.
Вот опять попало по живому - на правом фланге, где третья батарея. Там закричали в несколько голосов.
- Вестовой! На шестую мортиру смену из резерва! Живо! - послышалось оттуда.
Шестая? Это же Соловейкина!
Позабыв обо всем, я ринулся обратно, в густой дым. Двум арестантам, только что притащившим покойника и собиравшимся перекурить, заорал:
- За мной! За мной!
Они, матерясь, пошли.
