- Так вы в Севастополь? - повторил он, и не ответить стало решительно невозможно.
С неудовольствием поглядев на полупьяного, брюнет коротко сказал:
- Не совсем.
Но офицеру и этого оказалось достаточно.
- С кем имею честь? - оживился он. - Я - ротный командир Курской дружины, а имя мое…
Однако молодой человек был не из тех, кому легко навязаться в собеседники.
- Давайте обойдемся без интродукций, - прервал он офицера, говоря по-русски чисто, но немножко странно. - Я намерен теперь выпить чай, сразу после чего
продолжу делать свой путь. Мы с вами никогда больше не увидимся, так что не имеется резона тратить время на пустые разговоры. Я за восемь дней пути уже успел сверх меры наслушаться бесед на все теоретически возможные дорожные темы.
Однако и ополченца смутить было непросто.
- За восемь дней? Из недалеких мест, стало быть, едете?
- Из Санкт-Петербурга.
Штабс-капитан был поражен.
- Ну и скорость! Наша дружина марширует из Курска четвертый месяц. Обоз в грязи вязнет. Да и кто без обоза, а сам по себе едет, на станциях по неделе лошадей ждут.
- Меня предупредили о подобных трудностях. Поэтому я путешествую без экипажа, на собственных лошадях. Однако прошу меня извинить…
Брюнету, который не пожелал назваться, принесли чай и тарелку, на которой лежали хлеб и масло. Он с подозрением понюхал стакан, отставил и велел половому чай забрать, а лучше принести воды из колодца.
- Не знакомиться - идея хорошая, - задумчиво молвил ополченец. - Нерусская какая-то, но хорошая. Вы, должно быть, немец?
Это предположение, кажется, неприятно удивило штатского.
- Почему вы взяли? Я русский.
- Говорите как немец. Но это неважно. Мне идея понравилась. Не угодно ли водки? Как хотите. А я выпью. - Штабс-капитан опрокинул рюмку. - Так я про вашу идею… Ежели разговаривать, сохраняя инкогнито, совсем другая беседа может получиться. Без распусканья перьев, без зряшного хвастовства. Выплеснул незнакомому человеку, что у тебя на душе, и прости-прощай навсегда.
- За какой надобностью непременно выплескивать душу? Пускай лучше душа остается нерасплесканной.
Офицер подметил верно: брюнет говорил именно что как немец. Ироническая интонация тоже была какая-то не вполне русская.
- Вам может и незачем. А я нынче письмо получил. Оно мне грудь жжет. - Штабс-капитан достал из-за отворота сюртука сложенный листок. - Некому рассказать. Товарищам нельзя. - Он кивнул на противоположный конец залы, где за столом сидели офицеры в таких же мундирах и где ему, видимо, не хватило места. - Мне с ними жить вместе. Но инкогнито - дело иное… Вот вы, сударь, женаты?
Штатский поглядел на штабс-капитана с тоской, во взгляде читалось: вижу, что мне от тебя не отвязаться.
- Нет.
- А любили когда-нибудь? Ужасно, на всю жизнь, до зубовного скрежета?
- Я до зубовного скрежета ничего не делаю. Однако вы, сколько я догадываюсь, именно что полюбили когото ужасно, до скрежета, и непременно желаете об этом мне рассказать.
Будто не заметив (а может, и вправду не заметив) холодности, даже насмешки, прозвучавшей в этой реплике, ополченец кивнул. Он всё смотрел на листок.
- Никогда и ни с кем про это не говорил, а сейчас чувствую: если не выговорюсь, оно - ну всё это - меня изнутри сожжет.
Молодой человек тихо вздохнул, примиряясь с неизбежным. Ему как раз принесли воды. Он тщательно протер край оловяной кружки свежайшим платком, посыпал дезинфектирующего порошка, осторожно отпил. Стал намазывать хлеб маслом.
- Зачем сожжет? Этого не нужно. - Откусил ровными зубами. - Хорошо. Говорите, кого это вы так мучительно любите.
- Жену. Я же сказал: письмо от нее пришло.
- Если вы любите женщину, которая стала вашей женой и пишет вам письма, я не понимаю, зачем скрежетать.
- А вы прочтите. Сделайте милость, прочтите.
С явной неохотой брюнет взял бумагу.
Письмо было на французском, короткое.
