— Я протестую против закрытого заседания суда. Конституция СССР и 20 статья Уголовно-процессуального кодекса гарантируют, что суд такого характера обязательно должен быть открытым. Суд нарушает Конституцию и Кодекс, поэтому я считаю суд недействительным, отказываюсь свидетельствовать и делаю по этому поводу заявление.
Это был гром среди ясного неба. Он встрепенул сонливых судей, он взбесил дородного прокурора. Прокурор сорвался, как обозженный, с места и кинул заявление в лицо Вячеславу Черноволу.
— Вы враг! — крикнул он, у него от возмущения перехватило дыхание.
Судья не знал, куда деть свои длинные руки в белых манжетах, что съели не один килограмм крахмала.
— Вывести его! — крикнул он с места. — Немедленно вывести!
Вячеслав был спокойный и даже какой-то изящный в этом своем спокойствии. От этого спокойствия веяло мудростью, рассудительностью. Вячеслав был где-то далеко от зала суда, он очутился тут на минутку, чтоб посмотреть, что делается, он даже не хотел подробно разбираться ни в чем, не хотел копаться в породе, чтоб вытащить из нее крупинку золота, он знал, что порода пуста, как пусты все вот эти девятнадцать томов эпопеи, написанной старательно следователем; она сейчас возвышалась на столах, и за нею было хорошо дремать судьям. Вячеслав не обижался ни на кого: разве можно обижаться на обиженных Богом? Его живые серые глаза сияли каким-то лукавством, высокий лоб был ясным, как погожий час...
Вячеслав подошел к барьеру и положил на него букетик символических красных тюльпанов.
— Это вам от друзей и знакомых...
— Немедленно убрать цветы! — послышался чей-то визгливый голос, и растерянные охранники со всех ног кинулись туда, но так неосторожно вцепились в цветы, что они посыпались на пол. Вячеслава вывели, но не вывели тот дух, настроение, которое осталось после него
— Я тоже протестую против закрытого суда, — сказал Михаил Горынь, — и требую вести его открытым, как это предусмотрено 20 статьей Уголовно-процессуального кодекса о гласности судебного разбирательства!
Судьи судят... Их потревожили, и теперь они никак не могут вернуться в полусонное состояние.
В зал вошла Анатолия П. Она свидетельствовала в деле Михаила Горыня. Она спокойна, как будто пришла на свидание.
— Вы брали у Михайла Горыня антисоветские статьи?
— Нет, не брала...
— Но вы же взяли от него статью про русификацию украинских школ?
— Да, я брала, но разве это антисоветская статья?
— Как не антисоветская? Вы что, не читали ее?
— Читала. Но там написано все, как есть.
— Как есть?
— А так. Вот я была на практике в Крымской области, и там директор школы требовал преподавать украинский язык по-русски.
— Как?.. Да вы что — смеетесь над нами?..
— Вы смотрите, еще и не верят! Да спросите самого директора, он вам скажет...
Все рассмеялись, даже судьи растянули на минуту в усмешке губы, но сразу же испуганно погасили ее. Прокурор растерянно оглядывался кругом, прокурор давно уже не чувствовал себя таким растерянным и одураченным, прокурор вытирал лысину и сердито покашливал. Должна была разорваться бомба, но не разорвалась.
— Поезжайте, девушка, в Луцк, — сказал не менее одураченный судья, — и вот вам мой совет: не занимайтесь больше глупостями...
Судебный процесс напоминал колесо, в котором бегала белка. Оно крутилось чем дальше, тем быстрее, пока все не слилось: и белка, и само колесо. В глазах начало мелькать, входили свидетели, что-то говорили, выходили... Иногда белочка останавливалась, и перед глазами представал пустой зал, судьи и свидетели...
Опрашивали Ярослава К. Высокий, статный, с фигурой спортсмена, он держал себя непринужденно, иногда удивлялся тем мелочным вопросам, которые ему задавали.
— Вы знаете, что за ту фотокопию книги, которую вы сделали, вас надо судить?
— Судите, если считаете необходимым, — он сказал это безразлично, с таким безразличием берут в трамвае билет.
Прокурор все перепутал. Очевидно, он мало ознакомился с делами, и вопросы, которые должен был задавать кому-то, уже четвертый раз задавались мне.
— С какой целью вы поручили Ярославу К. сделать фотокопию книги?
— Какую фотокопию? — спросил я.
— Извините, — смущенно перебил прокурора судья, — вы не того спрашиваете, кого нужно!..
Прокурор закряхтел, как будто его снова на чем-то обвели. Вытирал лысину и в замешательстве поводил плечами.
Белочка подмигнула прокурору, он ощетинился на нее, она подмигнула снова, и колесо закрутилось...
Утром нас затолкали в машины — черные вороны — и повезли всех на Пекарскую, в помещение областного суда. Мирослава Зваричевская была в хорошем настроении и читала строки из стихотворений Шевченко, написанные 120 лет назад в тюрме:
«Згадайте, браiя моя...
Бодай те лихо не верталось!
Як вы гарнесенько i я
Из-за решотки визирали...»
— Тише, вы там, — гаркнула охрана, но этот крик потерялся среди смеха, который неожиданно охватил наш ворон.
