Роднянский был бледен. Возможно, он и хотел бы сказать что-то в ответ, но, по-видимому, не мог – губы его дрожали, тело не слушалось. Не в силах больше стоять перед насмешливым взглядом, как у расстрельной стены, он сел на землю и прикрыл руками лицо.
– Молчите? Так я вам скажу – в коньяке был яд, который спровоцировал у Сени отек мозга. Угадал? – Стрельников слегка наклонился к сидящему почти у его ног профессору.
– Куда вы дели тело бедного мальчика? – еле слышно прошелестел Роднянский.
– Ну, знаете, это уже верх цинизма – изображать драму из-за смерти человека, которого сам же укокошил. – Владимир Сергеевич распрямился и расхохотался натурально и весело. Если бы не обстоятельства, его смех мог бы показаться заразительным. – Бедный мальчик, – передразнил он. – Профессор, я вас недооценил…
Когда все случилось, Мирослав остолбенел. События развернулись отупляюще внезапно, и он не сразу смог собрать воедино разрозненные фрагменты возникшей перед ним картины. Вот на россыпи острых камней лежит раскинув руки бездыханный Чоэпэл, на лбу у него, точно в середине, аккуратная темно-бордовая точка, из которой течет кровь. Вокруг распластанного тела, поджав хвост и поскуливая, вьется Алиса. В десятке метров от него обмяк в неловкой позе еще один труп. Рядом один из охранников то ли успокаивает, то ли вяжет уцелевшего тибетца, а второй мечется в сгустившихся сумерках. Вот, в нескольких шагах от тела Чоэпэла Стрельников поигрывает «Береттой» с глушителем и веселится. Перед ним – мертвенно-бледный Роднянский, уличенный в убийстве. «Что за сюр?» – только и мог тупо прокручивать в уме Мирослав.
Монолог Стрельникова в адрес профессора вообще казался Погодину бредовой фантазией. Как будто тот зачитывал свою речь из неизвестного сценария Дэвида Линча, на основе которого поставлена вся эта сцена, а он, Погодин, случайный зритель на съемочной площадке. Отчего-то ему вспомнился эпизод из «Твин Пикса», когда пожилой дворецкий уговаривал истекающего кровью агента Купера съесть завтрак, пока тот не остыл. То, что Мирослав сейчас видел и слышал, казалось, было из той же категории запредельной алогичности. Но он всеми силами пытался реанимировать нокаутированное сознание, расшевелить его.
– Мироша, нет, ты видел такое? – Стрельников повернулся к нему вполоборота, указывая дулом на застывшего в сокрушенной позе профессора. – Анатолий Степанович спрашивает у меня! У меня!!! Куда я дел бедного мальчика, которого он же отправил к праотцам. Это ново. А вы что, Анатолий Степанович, были не в курсе, что после вашего угощения этот мальчик неизбежно отдаст богу душу? Вы все это время, несколько дней, преспокойно наблюдали за тем, как на него действует яд, и делали вид, что ничего не происходит. А теперь так натурально разыгрываете драму. Для кого? Для меня? Простите, не прокатит. Может, для Мирослава? А что, ход! Он парень молодой, впечатлительный. Сейчас расчувствуется, да и бросится вас защищать, правда?
Очередной закат исчез в небытии. Над плато темным куполом сомкнулось небо, будто маленьких человечков на пологом днище огромной посудины накрыли сверху чугунной крышкой. Темнота заклубилась на дальних рубежах, но пятачок пространства, на котором разворачивалось действо, был обозрим. Мирослав наконец оттаял и бросился туда, где находились Стрельников с профессором. От места его отделял десяток шагов.
– Какого хрена здесь происходит? Вы что оба, ополоумели? Анатолий Степанович, что он несет, какой яд?
Погодин присел на корточки рядом с профессором, пытаясь заглянуть в его прикрытое ладонями лицо.
– Это правда, – прошептал Роднянский.
– Какие мы честные! Мне прямо-таки неловко находиться в столь благородном обществе со своими босяцкими манерами. – Стрельников демонстративно повертел в руках пистолет и сморщился, будто держал какую-то гадость.
– Как правда? То есть вы преднамеренно убили человека? Господи, зачем?
