– Ну конечно, я прав! – почти выкрикнул Роднянский, и голос его предательски дрогнул, как лопнувшая струна. – Разве может такая малость, как человеческая жизнь, одна, две, три, десяток, не важно, преградить путь в Олмолунгринг, Шамбалу или пусть даже в кабак, если и туда приспичит, такому… такому… Я давно это понял, в Москве, жалко только, что не сразу! А когда понял, то долго думал, имею ли я право вмешаться. Но чем больше мне открывалась твоя истинная сущность, тем меньше оставалось сомнений. В какой-то момент я вообще перестал замечать твою физическую оболочку, она бледнеет и расползается на глазах, а под ней я вижу хищную ядовитую гадину, которая сворачивается кольцами и в любой момент готова атаковать. Я вижу эту гадину даже во сне, и у меня нет сомнений, она ядовита и жаждет крови. И я решился. Но что я мог сделать в Москве? Нищий старик против миллиардера с десятком охранников. Тибет – это был мой единственный шанс попытаться. Я им воспользовался. Я не знал, не думал, что этот дорогущий коньяк может попасть в руки кому-то другому. Я не думал, что наемный сотрудник позволит себе такую вольность. Я не хотел… – профессор осекся, и Мирославу показалось, что глаза его наполнились влагой. – Когда я понял, что он выпил, этот парень, я пытался. Я пытался сделать так, чтобы мы свернули в больницу. Но поехать в больницу – значит сняться с маршрута, и он сказал мне тогда, что лучше мне этого не делать, хуже будет всем. Я не знаю, на какое чудо я рассчитывал, когда решил оттянуть этот момент. Чуда не случилось.
Мирослав вспомнил приватный разговор Роднянского и Стрельникова, когда профессор действительно пытался настоять на поездке в госпиталь. Вспомнил он и обрывок фразы из того разговора, который до него донес ветер. «Любой ценой…» – сказал тогда Стрельников.
– Ну вы, неуловимый мститель, – раздался голос Владимира Сергеевича. – По вам большая сцена плачет. И вообще, в вашем возрасте надо серьезней относиться к здоровью, тем более к зрению. А если рептилии всякие мерещиться начинают, то вообще прямая дорога к психиатру. Ох, Анатолий, дорогой вы наш, Степанович, мне кажется, что наш разговор затянулся. Хватит, пожалуй, сантиментов. Если вас это утешит, могу сказать только, что ваш мальчик не такой уж и мальчик. Сеня – тот еще головорез. Тело его передано духам по всем правилам, стервятники, наверное, уже обглодали его до костей, теперь дело за хищными животными. Я устроил ему погребение сегодня днем, пока вы прогуливались по дюнам. Он откинулся километров через двадцать после Саги. Смерть его не была страшной, если вас это волнует, он тихонечко так хрюкнул – и все. Но я еще в Саге понял, что Сеня не жилец, поэтому отправил Чоэпэла в вашу машину, а сам сел в ту. Поэтому у нас и сломался джип. Наш водитель оказался жаден до денег и на редкость сговорчив. Мне, профессор, с самого начала было до жути интересно, что такая букашка, козявочка, будет предпринимать, чтобы излить, наконец, свой благородный гнев. Вы думаете, я взял вас в экспедицию, потому что расчувствовался от этих соплей: «Ах, мечта всей жизни. Ах, Тибет»? Ну-ну, конечно. Просто мне еще в Москве стало интересно, что же это наш Анатолий Степанович такое задумал. Вы так смешно хмурили свои облезшие брови и стреляли в меня блеклыми глазенками, будто искру пытались высечь. Это было забавно. Так забавно, что я не смог отказать себе в удовольствии досмотреть до конца это шоу. Неужели вы, умный, казалось бы, человек, хоть на секунду могли предположить, что я, Владимир Стрельников, могу так легко обмануться? Я?! Что я не вижу насквозь вашей малахольной душонки? Хотя, признаюсь, когда вы пустили в расход Сеню, я был удивлен. Я даже уважать вас начал немного, по-особому, по-стрельниковски. Совсем чуть-чуть. Даже не стал препятствовать. Все думал, что же вы дальше предпримете. Но, к сожалению, вы оказались нерасторопны, а времени на игры и забавы у нас больше не осталось – пришлось сорвать маски. Мне даже жаль, что вам не представилось возможности реализоваться в полной мере на пороге смерти…
– А я жалею только о том, что единственный раз за свою долгую жизнь не сдержался и рискнул так грубо вмешаться в божий промысел, кем бы ни был этот бог. Я хотел уничтожить гадину, но убил человека, ни в чем не повинного человека. Я столько лет посвятил попыткам проникнуть в суть религий. И в какой-то момент мне даже показалось, что я преуспел. «На всё воля Божья», «У каждого своя карма», «Всё в руках Аллаха»… Все об одном. Надо же было столько лет так остро чувствовать смысл этого, чтобы усомниться на пороге смерти? Нельзя изменять себе. И я жалею об этом. Не о том, что потопил свою смерть, а о том, что умру искушенным.
– То есть вы уже не горите желанием меня укокошить? – куражился Владимир Сергеевич.
