— Я здесь, товарищ Сухов! — донеслось из моря. Сухов удивился, спустился с баркаса.
Неподалеку от берега, на мели, он увидел Гюльчатай, которая приседала, окунаясь с головой в воду.
Сухов стоял, ничего не понимая, смотрел на выходящую к нему из воды Гюльчатай — мокрые шальвары и кофточка прилипли к ее телу.
— Ты что? — удивился он.
— Теперь я, товарищ Сухов, «крещеная». Теперь Петрухе не оторвут голову, да?
— Не оторвут, — засмеялся Сухов, махнув рукой. — Теперь точно не оторвут.
Женщины в чадрах сидели в тени баркаса.
Петрухи не было видно. Тогда Сухов, подумав, сам отправился к бывшей таможне. «Барышням» наказал никуда не отлучаться.
Верещагин сидел рядом с Петрухой на полу своего дома-крепости и пел, подыгрывая себе на гитаре:
Закосевший Петруха сидел с блаженным выражением на лице: песня ему нравилась, Верещагин тоже.
Сухов подошел к дому-крепости, прислушался к песне. Потом прилег на песочек, отыскал камешек и бросил в полуотворенное окно, откуда доносилась песня.
Камешек упал в пиалу со спиртом, которую Верещагин собирался поднести ко рту. Некоторое время он оторопело смотрел на камешек, затем двумя пальцами выловил его и опорожнил пиалу.
— Эй, хозяин, — позвал Сухов снаружи. — Прикурить найдется? — И стал свертывать цигарку.
Услышав голос своего командира, Петруха бросился к окну, но Верещагин, поймав его за гимнастерку, силой усадил на место.
— Ты что? — спросил он, вытирая полотенцем капли спирта, брызнувшие на шею и подбородок от упавшего в пиалу камешка.
— Это же… товарищ Сухов!.. — заплетающимся языком сказал Петруха. Он сильно захмелел.
— Сухов, говоришь? — усмехнулся Верещагин. — Сейчас посмотрим, какой это Сухов.
Верещагин поднялся из-за стола, шагнул к комоду, выдвинул ящик, достал оттуда динамитную шашку с коротким шнуром и двинулся к иконам. Перекрестившись, он поднес к огню лампады фитиль динамитной шашки — огонек, шурша, побежал по шнуру. Верещагин неторопливо подошел к окну.
Сухов продолжал лежать на песочке перед домом, держа в пальцах скрученную цигарку.
— На, прикури, — сказал ему появившийся в окне Верещагин и швырнул динамитную шашку вниз. — Прости меня, Господи, грешного… — пробормотал он.
Шашка упала рядом с Суховым — горящий шнур стремительно укорачивался. Сухов спокойно взял ее с песка, неторопливо прикурил от шнура и резко бросил шашку далеко назад — не долетев до земли, она взорвалась.
— Благодарствуйте, — не моргнув глазом, поблагодарил Сухов и глубоко затянулся. Хозяин дома пришелся ему по душе, как и красный командир Макхамов, выстреливший в него в упор, как и нервный Рахимов, подсунувший ему гарем из девяти женщин, как и все прочие хорошие люди, попадающиеся ему на жизненном пути.
Ставня захлопнулась от взрывной волны. Верещагин отворил ее, с уважением взглянул на целого и невредимого Сухова, кинул ему связку ключей.
— Заходи, — коротко сказал он.
…Верещагина теперь мало что интересовало в жизни, поскольку империя рухнула и никто больше его службы не требовал. Он, русский солдат, продолжал охранять здесь свою державу по собственной инициативе. И все же сомнения в правильности своих поступков все чаще одолевали Верещагина, потому что военный человек всегда должен знать точно, кому он служит… Поэтому теперь он все чаще прибегал к единственному средству, которое могло хоть как-то облегчить тоску неопределенности.
— Садись, выпьем, — пригласил Верещагин Сухова к столу, окинув красноармейца цепким, оценивающим взглядом из-под тяжелых век, когда тот вошел в комнату, отперев внешний замок ключом из связки.
— Можно, — сразу согласился Сухов и, усаживаясь, бросил взгляд на фотографии на стене.
На одной из них Верещагин, молодцевато закрутив усы, сидел в мундире и орденах рядом с молодой женщиной в форме сестры милосердия, на другой — стоял над гробиком малыша, в печали склонившись к нему; молодая женщина тоже склонилась к малышу.
— Во дворе павлинов видел? — пьяно спросил Верещагин, проследив за взглядом Сухова.
— Видел.
— Вот на них и сменял мундир… — Верещагин налил в пиалы спирта, а Сухову, как уважаемому гостю, налил в стакан. — Петруха!
— Я… не пью, — заявил еле державшийся на ногах парень.
— Правильно, — одобрил Верещагин. — Я вот тоже это допью… — он, подержав в руке, поставил на стол «четверть», еще до половины наполненную спиртом. — И брошу.
Сухов аккуратно взял свой стакан, стараясь не пролить ни капли, не торопясь выпил и пальчиком вытер усы, не дрогнув ни единым мускулом лица. Это понравилось Верещагину.
— Больно мне твой Петруха по душе, — сказал он, в свою очередь опрокинув пиалу. — Выпьем еще… — И он сделал попытку наполнить стакан и пиалу вновь.
