— Нет, конечно. Тетя в больнице, перед самой смертью. Она ведь знаешь, отчего умерла? Рыбой отравилась. Три дня в судорогах билась без сознания, только в последний денек ненадолго в себя пришла, а тут как раз я у койки дежурила…
Так вот, она точно знала, что это муж ее со свету сжил. Не ладили они в последние годы, она как-то пригрозила, что сообщит обо всех его подвигах куда надо. Ну он тогда ее задобрил подарком дорогим, а через неделю — приступ, «скорая»… После похорон он меня первое время и знать не хотел, а как здоровье сдавать начало, вызвонил, чтобы я, значит, его обихаживала. И намекнул — наследников, мол, кроме тебя, не имеется, но коли недоволен твоей службой буду, государству все отпишу. Тем до сих пор и помыкает сволочь. Сначала раз или два в неделю заходила, а теперь вот каждый день приходится. Пашешь на него, а сама думаешь — сдох бы ты поскорее!
— Давно? — спросила Лада, подливая Марине водочки.
— Что давно?
— Давно мысли такие одолевают?
— Да уж восемь лет как, с самой теткиной смерти. Я его и раньше-то не любила. Ни разу ничем не пособил, даже словом добрым, а ведь как бедствовала иногда — хоть в петлю лезь. А я, ж его родная племянница, не тети Риммина.
Остальная родня наша в Пермской области в колхозе век доживает. Только он в люди выбился, да я вот. — Она горько усмехнулась. — Супружника питерского студенточкой по пьяному делу подцепила, врачишку, блядуна хренова, через то сама ленинградкой стала… — Марина хлебнула водки, закусывать не стала, а вместо этого попросила:
— Дай-ка закурить.
Затянулась неумело, раскашлялась, водички попила и с новой силой продолжила:
— Знаешь, а я ведь давно уже все продумала. Ему стимуляторы сердечные прописаны. Таблетки, а раз в сутки — укол. Кокарбоксилаза и ноль-один процентный атропин… Но если резко дозу увеличить или концентрацию, сердечко-то и зайдется, лопнет. И все, никаких следов.
— Нет человека — нет проблемы, — задумчиво произнесла Лада. — Ну, и зачем дело стало, раз никаких следов?
— Да я уж сколько раз собиралась! Неделями не спала, все переживала, представляла себе, как я его… Ампулу нужную раздобыла, раз даже в шприц закачала. Но не могу… понимаешь, не могу своей рукой, вот так вот, хладнокровно. Сколько себя ни заставляла — не могу, и все!
Она резко повела рукой и смахнула со стола тарелку с остатками сыра. Упав на мягкий линолеум, тарелка не разбилась. Поднимать ее никто не стал.
— Одним я теперь желанием живу, и грежу им, и брежу… Вот если бы только кто-нибудь… Я бы все отдала…
Она замолчала и, закрыв лицо руками, расплакалась. Лада не шелохнулась.
Отрыдавшись, Марина подняла голову и робко, выжидательно посмотрела на подругу.
Та молчала. Пауза была мучительной. И когда Марина почувствовала, что сейчас сойдет с ума. Лада тихо, отчетливо выговаривая каждый слог, произнесла:
— Все — это что конкретно?
— Я бы… я бы… и тысячи не пожалела, — задыхаясь, прохрипела Марина.
Лада поднялась, медленно подошла к Марине, придвинула табуретку и села рядом, положив ей руку на плечо. Марина закрыла глаза.
— Тысячи? — ласково переспросила Лада. — Тысячи рублей, я правильно поняла?
— Марина чуть наклонила голову. И тут Ладины железные пальчики впились ей в плечо, попав в какую-то болезненную точку. Марина вскрикнула, но хватка не ослабла. — Нет, дорогуша, тысячу ты мне за один этот разговор наш заплатишь, потому что за пустой базар отвечать надо.
Марина закивала, как китайский болванчик. В это мгновение она готова была согласиться на все, лишь бы ушла боль. Но боль уменьшилась лишь на чуть-чуть.
— Жду три дня. Если во вторник к вечеру вот на этом столе кусок лежать не будет, без ушей останешься. Я не шучу.
— Да, — пролепетала Марина побелевшими губами.
Беспощадные пальцы разжались еще на миллиметр, и Марина смогла глотнуть немного воздуха.
— Больно, отпусти, — прохрипела она еле слышно. — Сколько ты хочешь?
— Это если на твою мокруху подпишусь? — Пальцы отпустили плечо, но ладонь придавила Марину неожиданной тяжестью. — Я, конечно, не знаю, что ты там за картинки эти огребешь, в этом не сильна, но кое-что из беседы дяди твоего с гостями я усекла. Получается так — картинок у него там штук полтораста. Ну, сто двадцать. На круг каждая уйдет минимум за тысячу. Значит, сто двадцать тысяч.
Половина твоя, половина моя.
— Но…
— Это самый маленький счет, смешной даже. Армяшка тот усатый за свои цитрусовые пятьдесят кусков просил или на два Ге соглашался. Выходит, одно Ге уже на двадцать пять тянет, прикинь. А оно там не одно такое. Если ты, родственничка схоронив, с Секретаренком тем же грамотно переговоришь, он тебе на другой же день миллиона два в зубах принесет, и себе столько же наварит. А про настоящую цену я вообще не говорю… Так что лови момент, хорошая моя. Или ко вторнику тысячу добудь, а потом сиди в дерьме, не высовывайся и жди, кого раньше кондратий хватит — дядю Родю твоего или тебя.
— Я понимаю, но… но шестьдесят тысяч сразу…
— Можно и не сразу, но тогда больше. Через месяц после дела — семьдесят…
