— Тогда, может, сгоняем в Ригу? — спросила невзначай, обгладывая куриную лапку. Он удивленно воззрился на нее.
— Дубкевича помнишь?
С этим старым знакомцем по шеровскому ранчо они с Павлом неожиданно столкнулись в Доме кино, куда Таня вытащила мужа на просмотр «Крестного отца» с любимым ею Марлоном Брандо. Тогда она, быстренько нашедшись, представила Дубкевича ни много ни мало — замминистром культуры республики латышей. Тут же, услав Павла за сигаретами, якобы оставленными в машине, оперативно втолковала ситуацию опешившему от такого представления Дубкевичу. На прощание он сунул им свою визитную карточку. Она позвонила по указанному в визитке телефону — и он с радостью вызвался устроить молодым супругам отдых по высокому разряду.
— Удобно ли? — испугался Павел.
— Вполне. Тебе ведь надо сменить обстановку.
На хуторе Дубкевича, куда они перебрались после Риги и Юрмалы, покой и настойчивые запахи лугов действовали на Таню приблизительно одинаково: досаждали, как зудящий комариный писк. Кроме того, стук собственных каблучков по Старой Риге отозвался в ее душе отчетливым сознанием, что такое с ней уже было, только когда и где — спрятало эхо, разбросав по булыжнику и крепким стенам лютеранских домов. Но с той минуты ее не покидало чувство, что вся поездка запланирована была слишком давно, как и эта оживающая в ней память. Она будто все знала наперед и, лишь увидев, узнавала: и деревянную усадьбу с резным фронтоном главного дома, и аллеи, и грот, и зеленую стриженую лужайку, и пристройки, напоминавшие музейные горницы.
Бессловесный обслуживающий персонал был сдержанно приветлив с Таней и как-то особенно расположен к Павлу. Он умел найти добрый язык со всеми. Для Тани — будто медом по сердцу. Он расспрашивал о породах дерева для прессов сыроварни.
Устройство коптильни уловил сразу, помогая суровому старику делать стружку, запекать окорока. Павел никуда не хотел уходить отсюда, но Таня тащила его в кабачки ближайшего городка, ее одолевала черная скука…
Появлению Дубкевича она обрадовалась.
— Сегодня Янов день. Этот праздник у нас обязательно отмечается. Мы зовем его Лиго, — сказал он.
— Иванов день? — спросила Таня. — Сегодня? Ой ли?.. Иванов день завтра. А сегодня будет купальская ночь.
— Правильно, — удивился Дубкевич.
— Обряды везде одинаковы, — пожала плечами Таня.
Она вдруг вспомнила свой ночной сон. Бежит это она сквозь заросли кустарника, лес гудит, хвощом по бедрам лапает. Только бы не свернуть с дороги, но и дороги-то нет. Все залито лунным сиянием. Где-то впереди заросли осоки, а за ними — прохладная вода: нырни, умойся и вернешь себе потерянное. Что потерянное — неясно, но так сладко и свободно Тане, что не замечает, как вышла на поляну: словно перевернутый блин луны. Надо быть там в самой середине. Затаив дыхание и мягко ступая босыми ногами по травам, Таня пошла к центру поляны, подняла голову к небу. Огромное белое светило, улыбаясь, оглядывало Таню. Одна щека луны подернулась красноватым бликом, как румянцем, и Таниной щеки коснулось дыхание ветра. Вдруг в зарослях ослиным ревом раздался голос Дубкевича. Он гнался за Таней. «Рви и беги», — что-то сказало ей, и луна превратилась в тоненький серп, да и Таня уже совсем другая — на лице маска ужаса, за плечами хвосты, козлиные рога. Убегая от Дубкевича, Таня срывает с себя вонючие шкуры и ныряет. Но смотрит на нее похотливый взгляд, тревожит ее обнаженную девственность. Таня хватает отражение лунного серпа в воде и спокойно идет к Дубкевичу. Убить или яйца отрезать? Так и не решив, она проснулась.
Ночные мессалии пришлись ей по вкусу. Прыгая через костер вместе со всеми, подпалила юбку. Было буйно весело. Народ вовсю прикладывался к спиртному. Ей и не надо — сам воздух и языки пламени приводили в полный восторг. Будто было когда-то это с ней… И ритуал знаком до мелочей. Метлы не хватало, а то бы и полетала. Безумно хохоча, она первой разделась донага и под одобрительные вопли подвыпившей компании кинулась в воду.
Все почти так и случилось, как во сне. Она ушла за папоротником, а Дубкевич не преминул воспользоваться тем, что Павел, перебрав, заснул. Только вот убивать его не стала. Полная луна в серп не превратилась и спокойно наблюдала за развязным неприличием Тани, с которым она позволила Дубкевичу овладеть ею.
Внутренняя сила вибрировала в ней, бурлила, просясь наружу.
— Я хочу тебя! — стонал придурок.
— Получай! .
Таня скинула лямки сарафана. Такая вся из себя бесовская. Издевательски скалясь, помогла борову выскочить из штанов. При этом он шлепнулся на траву, суча ножками в вывернутых штанинах, болтающихся на завязанных ботинках. Не дожидаясь, она придавила его всем телом сверху.
— Ну бери же, бери…
Разжала руку и припечатала помятый в вспотевшей ладони бессмертник к его чреслам.
— О-о-о, — зашелся в блаженстве Дубкевич, словно в пропасть провалился. — О-о-о!
Ну вот… Таня встала. Оглядела распростертое на траве тело. Сплюнула и сказала:
— Мой.
