Все было точно так же, как пять лет назад, когда она уезжала отсюда, как она думала – навсегда. Но мать словно нарочно привязывала ее к дому, вынуждая постоянно возвращаться. Мила не могла сказать, что это было неприятно., отнюдь – с этим домом у нее было связано много хороших воспоминаний. Казалось, что двери сейчас откроются, и ей на встречу выйдет отец, как обычно в своем строгом костюме и неизменном галстуке. Он с абсолютно серьезным видом почти пройдет мимо, чтобы сесть в припаркованный возле крыльца черный лимузин, но в последний момент развернется и дернет ее за косичку, а потом засмеется своим громовым смехом. И эта его нелепая выходка тут же сорвет и с ее милого детского личика маску напускного безразличия, и она бросится ему в объятия, чтобы поцеловать и пожелать удачного дня. Но отец больше никогда не выйдет из дверей, да и косичек у нее давно уже нет. И это маленькое теплое воспоминание, что растревожила память, снова заноет внутри одиночеством.
Они медленно поднимались по каменным ступеням, пологим полукругом уходящим вверх к высоким парадным дверям. Мила краем глаза ловила волнение Поля: как он подстраивался под темп ее шагов, как постоянно бросал на нее едва заметные взгляды, как машинально сжимал и разжимал кулаки.
Оказавшись на верхней площадке, она повернулась к нему и взяла за руки:
– Готов? – спросила она, всматриваясь в его глаза, словно он собирался прыгнуть на резинке с моста.
– Готов, – Поль старался придать голосу уверенности, но от усердия дал петуха. Он тут же кашлянул, словно прочищая горло и мягко улыбнулся ей, давая понять, что все под контролем.
Милен отпустила его ладони и, подойдя к двери, постучала.
Им открыла бессменная экономка матери – Мей, она жила в их доме, сколько Милен себя помнила, и была не просто помощницей по дому, она была единственным по-настоящему близким человеком для ее матери. Эта маленькая азиатка имела довольно строгий, даже можно было сказать – хищный вид. Милен ее всегда боялась, но, по-видимому, там, в глубине ее бесстрастной души, она была способна на беззаветную преданность, которую и демонстрировала ее матери все эти годы. Будучи ребенком, Мила придумала ей прозвище – Цербер. И они с отцом часто «дружили» против Мэй, устраивая чаще всего безобидные розыгрыши, которые делали ее бесстрастное желтое лицо злым. Но надо отдать должное ее выдержке: она ни разу не сорвалась и никак не проявила своего недовольства. Правда, и не упускала возможности отплатить им той же монетой. Позже Мила поняла, зачем отец всегда старался задеть Мей, через нее он пытался задеть мать. Вот и сейчас от ее холодной отстраненности ладошки Милен вспотели.
– Привет, Мэй, – старалась не показать своего замешательства, она коротко поздоровалась и, не останавливаясь, прошла внутрь. – Где мама?
– Ваша мама в большой гостиной, – прозвучал у нее за спиной бесстрастный голос Мей.
– Спасибо, – словно между делом бросила она и, схватив растерянного Поля за руку, потащила вглубь дома.
Когда они зашли в гостиную, Поль окинул ее придирчивым взглядом. Помешанный на стиле отец привил ему отличный вкус. Интерьер был выполнен в английском стиле и в первые мгновения показался ему скучным: серые стены с широкими белыми карнизами напомнили ему униформу гувернанток начала прошлого века. Но при ближайшем рассмотрении он стал раскрываться и даже завораживать своей элегантной простотой: деревянные панели, закрывающие стены на треть, были покрыты искусной резьбой, а простота предметов интерьера с лихвой компенсировалась дороговизной материалов.
В гостиной уже было полно народу. Все было тихо и чинно, как любил отец, а теперь и мать с нарочитым рвением изображала скорбящую вдову – в лучших традициях дома Мартини. Приглушенное гудение десятков голосов, неспешное движение и темные тона костюмов присутствующих напоминало Милене какое-то ритуальное бдение. Она отмахнулась от язвительных мыслей и стала глазами искать среди гостей мать. Это заняло у нее не больше десяти секунд, так как было сложно ее не заметить: высокая, худая, с прямой, точно палка спиной, она стояла в компании папиных коллег с бокалом шампанского в руках.
– Вон она, – Мила показала головой в другой конец зала и, не оборачиваясь на Поля, направилась к матери.
Поль старался не отставать от нее, пока они шли через заполненный людьми зал.
– Мама, – окликнула Милен, подойдя к ней сзади.
Женщина обернулась. Вблизи она казалась еще выше и суше: ее накрашенные красной помадой плотно сжаты губы придавали ее вытянутому лицу выражение усталой брезгливости, а гладко зачесанные назад почти черные волосы, словно подчеркивали драматизм мероприятия.
Милен поздоровалась с собеседниками матери: кому-то просто протянула руку, а кому-то позволила себя по-приятельски обнять.
– Знакомьтесь, это Поль, – представила она своего спутника, и как только с церемониями было покончено, Мила прихватила мать чуть выше локтя и отвела в сторону:
– Познакомься, это Поль, мой жених, – еще раз уточнила она, а затем развернулась к парню: – это моя мама, мадам Мартини.
