Однако такие слова не были услышаны; горе обвило Софию своими щупальцами так плотно, что не оставляло места для разума или утешения. Тем временем Лев Николаевич уютно устроился в кресле в том же доме, который он превратил в театр предательства. Мерцающий свет свечей отбрасывал длинные тени на его рябое лицо – лицо, теперь искаженное стыдом и сожалением, – когда он держал стакан водки так, словно это были одновременно щит и меч против осуждения. Его сердце переполнено раскаянием, но он слишком горд, чтобы обратиться к искуплению или примирению. Петр бесцельно брел под скорбно раскачивающимися над головой ветвями; мысли по опасной спирали уносились во тьму – в нем укоренилась идея: возможно, не существует большего освобождения, чем полностью сбежать из этого мира. Его разум скатился к отчаянию, когда он решил найти средства для самостоятельного освобождения от этой семьи, запятнанной обманом. Так судьба свела его с лейтенантом Язовым – товарищем, который носил оружие, – и довольно скоро Петр обнаружил, что сжимает в руке револьвер, достаточно холодный, чтобы вызвать дрожь даже у самых храбрых людей. Но даже когда металл прижался к плоти, сомнения начали оплетать его решимость, подобно виноградным лозам, заглушающим нежные цветы; как он мог бросить тех, кто остался? Возвращаясь домой – с каждым шагом становясь тяжелее, чем раньше, – он внезапно остановился под древним дубом, чьи узловатые ветви нависали над ним, как бдительные часовые, охраняющие давно забытые секреты. Среди суматохи возникла ясность: как можно подумать о том, чтобы оставить своих сородичей? Его мать плакала в одиночестве, в то время как Александра бодрствовала над ее спящим телом – что с ними будет, если он канет в лету? С вновь обретенной решимостью, струящейся по венам, когда-то затуманенным отчаянием, Петр принял решение – не сегодня он отдаст себя в жестокие объятия судьбы! Вместо этого – по наущению некой провиденциальной силы – он решил не возвращать оружие Язову немедленно или подвергать опасности дальнейшее опозорение имени своей семьи. Мысли больше не зацикливались исключительно на мести или отчаянии; вместо этого в нем расцвела незнакомая решимость – защитить тех, кого объединила любовь, несмотря на жало предательства, – выстоять в невзгодах вместе с ними! Так мягко опустился вечер вокруг Петра Белова, когда сумерки окутали сады, оживленные шепотом, отражающим прошлые обиды, – но сегодня вечером они превратились в обещания, выкованные заново в жизнерадостных сердцах – переплетенных навеки, пусть даже лишь мимолетно освещенных меркнущими звездами, мерцающими далеко за пределами бурных штормов, бушующих в человеческих душах.
Когда солнце начало медленно опускаться за горизонт, отбрасывая длинные тени на зеленые поля, окружающие поместье Белова, на извилистой дорожке, ведущей к парадному входу, появилась карета. Изнутри донеслись звуки смеха и веселой беседы, возвещая о прибытии веселой компании – спутников Льва Николаевича. Среди них был князь Владимир Федорович Лосев, мужчина среднего роста с впечатляющими усами, которые на концах вились, как две игривые змейки. Его жена, Агафья Прокофьевна, возвышалась рядом с ним – поразительная фигура, увенчанная волосами, красными, как самое яростное осеннее пламя. Внимательно следили Ипполит Матвеевич, купец, чье присутствие было настолько внушительным, насколько позволял его обхват, и его очаровательная приемная дочь Елена Макаровна – хрупкой девочке, которой недавно исполнилось тринадцать, облаченной в мрачный черный наряд, который противоречил ее молодости. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился сам Лев Николаевич – его лицо озарилось восторгом при их появлении.
«Наконец-то вы пришли!» – восторженно воскликнул он.
«Входите! Устраивайтесь поудобнее!
Он позвал Марфу, свою всегда послушную служанку.
«Марфа! А теперь быстро! Накрывай на стол!»
Быстрыми шагами, эхом разносящимися по коридорам поместья Беловых, Марфа и Лиза выбежали из кухни с блюдами, ломящимися от кулинарных изысков: аппетитный борщ, исходящий паром в фарфоровых мисках; сочная жареная утка, блестящая под густой подливкой; фаршированные цыплята, источающие аромат; и великолепная осетрина, запеченная до совершенства – все это дополнялось несколькими бутылками изысканного вина, которое, казалось, особенно понравилось взыскательному вкусу князя Владимира. Когда они расположились вокруг большого обеденного стола, накрытого хрустящей скатертью и украшенного столовым серебром, сверкающим, как звезды на бархатном ночном небе, Агафья Прокофьевна выжидающе огляделась.
«А где твоя дорогая жена?» – ласково поинтересовалась она.
«Она скоро присоединится к нам», – ответил Лев Николаевич как раз в тот момент, когда сверху спустилась Софья Дмитриевна – ее покрасневшие глаза выдавали эмоциональную бурю в ее сердце.
Ее сопровождала Александра, которая предложила свою нежную поддержку.
«Что случилось?» – спросила Агафья Прокофьевна, заметив растрепанное состояние Софьи.
