— Не стоит так слепо доверять собственному воображению, капитан, — человечек улыбнулся, и морщины прочертили трещинки в слое косметики на его лице. — Вы полагаете, что видели, как она вошла, однако ничего этого не было. Вожделение и нетерпение неизбежно ведут к галлюцинациям. Эта девушка — мираж, обман зрения.
Толстая женщина нервно сплетала и расплетала унизанные кольцами пальцы на объемистом животе. Лицо ее, гладкое и блестящее, походило на фарфор, брови на нем разлетались двумя четко прорисованными линиями. Сидя друг напротив друга в этой гримерке, касаясь коленками, подобно кумушкам, что чешут языки за рукоделием, они имели вид стражей неприступного и в то же время самого обычного закрытого учреждения — облик владельцев дома терпимости.
— Сдаюсь, — сказал человек с кривой спиной и поднял руки вверх, словно под дулом пистолета. — Коль скоро вы мне не верите, я сам проведу вас по всем помещениям клуба. Однако мечты — это всегда обман, капитан. Чистой воды надувательство, как те киноленты, что мы когда-то крутили в «Универсаль синема».
Я вышел за ним в коридор. Толстая женщина сверлила нас глазками, вставленными в тело осьминога. Человек с кривой спиной хромал впереди, распахивал одну за другой двери гримерных, зажигал свет в пустых комнатах, приглашая меня заглянуть в них демонстративным жестом фокусника, предъявляющего публике пустую коробку или ничем не примечательный платочек. «Никого, — объявлял он, — в чем вы лично сможете убедиться: открывайте шкафы, ежели есть такое желание, заглядывайте за портьеры — там никого нет, капитан» — и ковылял дальше, поворачивая ко мне голову без шеи, потный, ироничный, услужливый, время от времени скашивающий взгляд на заточку. Когда мы дошли до зала, он нажал на реле, после чего разом призывно вспыхнули синие ночники на столах и освещение пустой сцены. Быстро и ловко, помогая себе руками, словно карабкался в гору, он взобрался на подмостки и воззрился на меня с высоты, простучав каблуками дробь с видом триумфатора, бросая мне вызов явной насмешкой на лице: он и я — в полумраке, который спустя всего несколько часов наполнится взглядами и телами, — как два актера в пока что пустом, закрытом для публики, театре, где так странно звучат размноженные эхом голоса. «Распрощайтесь с мечтами, капитан», — повторил он, потирая руки, и отвел черный занавес задника, демонстрируя мне голую кирпичную стену и деревянные мостки, по которым она уходила, исчезая после того, как гасли огни прожекторов. «Не стойте там внизу, капитан, поднимайтесь ко мне, пусть в ночном клубе „Табу“ для вас не останется ни одного секрета!»
Без тени смущения, с наглой невозмутимостью шулера он бросал мне вызов, приглашая раскрыть все его трюки. И я поднялся-таки на сцену и тоже отодвинул задник, и даже потрогал пальцами кирпичную кладку стены, а когда взошел на мостки, он зажег фонарик, чтобы я имел возможность поверить собственным глазам: они ведут прямехонько к дверям гримерных, — как честнейший домовладелец, которому нечего скрывать от полиции. Все было так же, как в прошлый раз, когда я бегал по коридорам и залам «Универсаль синема» и искал Вальтера в полнейшей уверенности, что убежать тот не мог, но так его и не нашел. Вместо охотничьего ножа в моих руках была заточка, и я бродил между столиками клуба «Табу» за человеком без шеи, который улыбался мне, как жертве наведенной порчи, гипноза, высматривая в моих движениях признаки нарастающей усталости от разыгрываемого им спектакля, от его насмешек. В тот раз Вальдивия караулил главный вход, а его добровольный помощник, завербованный им из билетеров, стоял у запасного выхода. Ни тот ни другой Вальтера не видели, иных дверей в здании не было, но Вальтер все же сбежал, и вышел я на него уже сильно позже, по чистой случайности.
— Загадочное исчезновение, капитан! — воскликнул человек с кривой спиной. На миг мне показалось, что он имеет в виду Вальтера: без всякого сомнения, ему была известна та история, он помнил Вальтера и теперь, потешаясь над моими бесплодными поисками, проводил параллели с событиями аналогичными, однако случившимися бог знает сколько лет назад. Наконец он развел в стороны свои длинные обезьяньи руки, объяв пространство пустого зала, а потом его руки бессильно упали, словно у дирижера, когда оркестр отыграл.
— Послужить вам провожатым — честь для меня, — теперь он говорил негромко, сильно понизив голос. Потом взглянул на часы и стал потирать руки. Больше он не ораторствовал. — Очень жаль, но вынужден сообщить, что приближается час открытия. Однако вы можете не спешить, прошу вас, не покидайте нас сию же секунду. Для вас — стаканчик за счет заведения. Пробовали наш полинезийский коктейль? Пройдите к стойке, сию же секунду для вас приготовлю. Или, возможно, предпочтете уйти прямо сейчас? Насколько мне известно, сегодня есть ночной рейс в Лондон. Вы летите им, капитан?
