Но с другой… Что-то во всем этом было не так, какой-то пустяк, какая-то неуловимая мелочь мешали ей полностью принять происходящее и с наслаждением погрузиться в знакомую атмосферу.
— Ты помнишь Петера Йордана? — Старушка сидела за прикроватным столиком и прихлебывала чай из изящной фарфоровой чашки.
— Нет, бабушка. Кто это?
— Друг нашей семьи. Из провинции. Он рисовал животных. Однажды в его городок приехал цирк. У них был старый верблюд, он тяжело заболел, и вот они решили, что он умирает, и предложили Петеру забрать его. Он согласился, и животное прожило еще целых пять лет. До чего же забавно было ходить к ним в гости — придешь, а на заднем дворе стоит верблюд. По правде говоря, здоровье у него и впрямь было неважное. Кажется, он даже ослеп на один глаз.
— Петер Йордан или верблюд?
— Верблюд. Петер Йордан умер через несколько дней после того, как мне исполнилось восемьдесят три. Он приходил меня поздравить. Хочешь с ним познакомиться?
— Что ты имеешь в виду? — Изабелла помнила, что в последние годы жизни бабушка порой заговаривалась.
— То, что сказала: хочешь познакомиться с Петером Йорданом?
— Но ты только что сказала, что он умер, бабушка.
— Так ведь и я тоже, детка. Ну и что с того?
Изабелла медленно отодвинула стул и присела к столу:
— Выходит, ты знаешь, что умерла?
— Разумеется. Он очень интересный человек. Уверена, он тебе понравится.
— Бабушка, я не хочу знакомиться ни с каким Петером Йорданом. Я хочу поговорить с тобой о другом.
— Это насчет того, что я умерла? Но ведь и ты об этом знаешь. А раз так, то что к этому можно добавить? Ничего. — Она подлила себе еще чаю. Рука ее слегка дрожала, но так было всегда. Носик заварного чайника едва слышно постукивал о край чашки. Наполнив ее, бабушка медленно и аккуратно поставила чайник на место. И по своему обыкновению на миг сжала его морщинистыми ладонями, чтобы согреть их. Она перехватила взгляд Изабеллы, устремленный на ее руки, покрытые старческими пятнами. — Нипочем бы так не сделала в свои молодые годы. У меня была очень чувствительная кожа, я не могла прикасаться к слишком горячим или холодным предметам. Даже мороженого не ела, от него у меня болели десны. А теперь, смотри-ка, стала совсем как ящерица, что греется под солнышком.
Изабелла, любившая свою бабушку едва ли не больше всех на свете, сейчас едва удерживалась от того, чтобы не встряхнуть ее за плечи.
— Бабушка, прошу тебя, не уходи от разговора. Ты, оказывается, знаешь, что умерла, но за все время, что я здесь, ничего мне об этом не рассказала.
Старая женщина сделала большой глоток из своей чашки, над поверхностью которой, когда она с шумом выдохнула, заклубился пар. Пожав плечами, она с кислой миной произнесла:
— Изабелла, ты ведь давным-давно в курсе, что я умерла. Мне это тоже известно. Чему тут удивляться?
Изабелла почувствовала себя виноватой. Ведь, добиваясь от бабушки правды, сама она многое от нее утаивала.
— Но ты-то откуда это узнала?
— Поверь, мертвые знают, что мертвы.
— Мне немного не по себе. Здесь…
Бабушка кивнула:
— Понимаю, о чем ты. Все, что ты видишь вокруг, немного не такое, каким было в прежние времена. Заметила? Вглядись внимательней. Это потому, что комната и все, что в ней, — наши ожившие воспоминания. Твои и мои. Общие.
Изабелла до мелочей помнила эту комнату. В последние годы жизни старая женщина покидала ее, разве только чтобы сходить в туалет. Изабелла провела здесь так много времени, что все детали окружающей обстановки навеки врезались ей в память.
Но теперь она ощутила едва ли не враждебность, которую источали столь милые ее сердцу вещи. Она со страхом и недоумением огляделась по сторонам.
Бабушка перегнулась через стол и потрепала ее по руке.
— Тебе нечего бояться, милая. Вспомни-ка, минуту назад я поморщилась, когда отпила из своей чашки. А знаешь почему? Потому что мой чай превратился в какао.
Изабелла весело улыбнулась, ей больше не было страшно.
— Мы всегда пили здесь вместе какао. Почти каждый день, когда я приходила домой из школы.
— Верно. А теперь я открою тебе одну тайну, моя милая, я ненавижу горячий шоколад.
Изабелла расхохоталась. Эту традицию они с бабушкой соблюдали в течение долгих лет. Она вбегала в спальню и с порога начинала рассказывать старой женщине о своих школьных делах, а та с улыбкой слушала ее. На столике Изабеллу всегда поджидал кувшинчик с горячим какао и ванильное пирожное.
Она все смеялась и смеялась и никак не могла остановиться.
— Надо же, а я об этом не догадывалась.
— Зато теперь знаешь, как обстояло дело. — Бабушка улыбнулась. — Смерть, знаешь ли, от многого избавляет. Например, от необходимости пить какао. Я-то ведь представила, что в моей чашке чай. А ты вообразила, что в ней какао. Твои воспоминания оказались живее, сильней моих, и чай превратился в какао.
— Но если на самом деле это не твоя спальня, а наши ожившие воспоминания, то тогда где же мы сейчас находимся?
