Тетя Лида, похудевшая и бледная, молча сидела у окна и шила распашонки. Ночами она плакала. На комоде, рядом с портретом отца, стояла Юрина фотография. Толстомордый приветливый юноша добродушно улыбался, пилотка у него была сдвинута на правый висок, на левом кучерявился густой чуб. В глазах у него покоились доброта и достоинство. На груди были медали и один орден. Мне нравился Юра. Я ждал его приезда и очень боялся, как бы не пришла на него похоронка. Странно, но и после Победы приходили в слободку похоронные.
Юра не приехал. Он прислал письмецо-треугольник, после прочтения которого тетя Лида удивленно и сухо сказала:
— Какой подлец!
Бабушка заплакала. Мама заплакала. Наташка, глядя на них, тоже заплакала. И лишь сержант Юра добродушно улыбался с фотографии. Я подошел к комоду и довернул фотографию обратной стороной. Мать хлопнула меня по руке, а тетя Лида разорвала фотографию и выбросила обрывки в поганое ведро.
Ночью тете сделалось плохо. Мать работала в ночную смену. Бабушка заметалась около тети, беспрестанно молясь и что-то шепча. Тетя скрипела зубами и громко стонала.
— Хватай ее, Серьга, за руки, да поведем, — приказала бабушка.
Мы подхватили тетю под руки и повели на улицу. Тетя часто останавливалась и так сильно сжимала мне плечо, что я чуть не орал от боли. По пути нам встретился военный в форме капитана.
— Помоги, солдатик, — попросила бабушка.
Капитан поставил чемодан на землю.
— Лида! — приглядевшись, вскрикнул капитан и торопливо подхватил тетю. — Значит, жива. А мне писали…
— Всякое было… — сморщившись, ответила тетя.
— А ты не Сережа ли Муравьев? — спросил капитан, повернувшись ко мне. — Ишь ты… Вот что, Сережа. Поставь-ка чемоданчик около моей двери. Идем, Лида. Это ж отлично! Мужика давайте! Мужика! Без мужиков теперь туговато.
Чемодан был легкий. Я занес его на кухню и стал думать, к какой двери поставить. По всему выходило, что поставить его надо к двери директора Виктора Николаевича, — на всех других мужчин пришли похоронки. Я так и сделал, хотя и не был твердо уверен, что это он нам повстречался. Я и Кутя вообще не были уверены, что директор вернется в наш дом. Он, думали мы, уехал к своей жене Ии и теперь каждый день лупит «Отелло».
Но утром я узнал, что встретился нам именно Виктор Николаевич. Через несколько дней его снова назначили директором завода. Завод был маленький, всего три грязных цеха. До войны он выпускал карбасы и баржи, а во время войны — снаряды. На заводе, по словам матери, «все с ума посходили от радости», увидев Виктора Николаевича живым и здоровым. Особенно обрадовались женщины: они прямо-таки зацеловали директора.
— Еще бы! Такой жених! — сказала бабушка. — И грамотной, и видной. Все при ем.
— Ну, мама, — рассмеялась моя мать.
— Не правда, что ль? Свистнет — любая прибежит. И человек хороший. До самого роддома Лидку довел. Да все с прибаутками, с шуточками. Лидка и то смеялась. С врачихой поговорил. Все устроил честь честью. Куда бы я без него? Дай ему бог здоровья! И ведь что интересно! Сразу узнал Лидку-то! Откуда?
— Они были знакомы еще до войны, — уклончиво ответила мать и прекратила разговор.
В первый вечер после приезда Виктор Николаевич сидел на скамейке рядом с Густенькой, курил, слушал, как женщины рассказывали ему об Ии и об «Отелло». Курил он одну папиросу за другой. Женщины рассказывали спокойно, не перебивая друг друга, а он грустно улыбался.
— Зойка, — позвал он, когда женщины умолкли.
— Я, — смирненько откликнулась Шушера и выступила вперед.
— Корытом его, значит?
— Ага.
— А если б зашибла?
— Туда ему и дорога! — осмелела Шушера.
Женщины рассмеялись.
— Спасибо за разговор, — поблагодарил Виктор Николаевич и поднялся.
Все начали расходиться по своим комнатам. Было поздно. С криками, полезли на печь «папанинцы».
— Это что такое? — удивился директор. — Куда? А ну живо в комнату!
Маленькая Анютка испугалась и заплакала, а шустрый Вовка деловито объяснил:
— Мы здесь спим.
— Здесь теплее!
— Дома клопы кусаются!
— И мамка рано будит! — закричали «папанинцы».
— Вы и зимой здесь спите?
— Здесь!
— Зимой холодно, — опять объяснил Вовка, — так мы друг о дружку тремся.
Виктор Николаевич торопливо закурил, помолчал немного, помедлил, потом широко распахнул двери своей комнаты:
— Заходите! — приказал он.
«Папанинцы» стушевались и начали прятаться друг за друга.
— Смелее, смелее! Давай, Зойка! Ты ведь самая храбрая.
На следующий день «папанинцы» и Аннушка переселились в директорскую комнату, самую большую в общежитии, двадцать семь квадратных метров, с двумя широкими окнами, выходившими на улицу. Директор перешел в Аннушкину. Вначале он засыпал комнату белым порошком, от которого сильно пахло, распахнул настежь окна и опрыскал стены какой-то жидкостью.
— Клопов выгоняет, — пояснил Кутя.
Виктор Николаевич взял из своей комнаты лишь самое необходимое — кровать, стул, книги, а все остальное оставил «папанинцам». Аннушка была рада. Свою старую мебель она свалила на кухонную печь, которая быстро, за какой-нибудь месяц, приобрела нежилой, неуютный вид.
