— Жили же вы где-то до этих пор. Уезжайте. А я со своей стороны… Только вы не подумайте! Я от чистого сердца! Вы молодой человек. Дорога, расходы и вообще… Я понимаю. — Петр Ильич вытащил из нагрудного кармана пиджака конверт и протянул его мне: — Вот. Возьмите, пожалуйста. И не обижайте старика. На первое время, так сказать. Пожалуйста. Прошу вас.
— Что здесь? — машинально принимая конверт, спросил я, хотя и догадался, что в нем деньги.
— Когда-нибудь вы тоже будете отцом, — говорил Петр Ильич. — И не дай бог услышать вам то, что пришлось выслушать мне от родной дочери. Вы, видимо, знаете, что жена моя умерла. Я теперь один, и единственная отрада, единственное счастье для меня — Юлия. Возьмите. И не обижайтесь. Поймите меня правильно.
У меня часто застучало в висках, холодное бешенство вдруг овладело мной, и первой мыслью было порвать деньги или швырнуть их в лицо Петру Ильичу, но через мгновение я уже нарочито-спокойно пересчитывал купюры, как скряга, как спекулянт какой-то, чувствуя на себе непонятный взгляд Петра Ильича.
— Пятьсот рублей, — будто издалека донесся голос Петра Ильича. — Но если этого недостаточно…
Было ровно десять купюр достоинством в пятьдесят рублей.
— Ровно пятьсот, — вкладывая деньги в конверт, сказал я. — И бумажки новенькие. Хрустят. Но вы снова ошиблись во мне. Я не беру даровых денег, я привык их зарабатывать.
Положив конверт на стол, я поднялся, не оглядываясь, вышел из ресторана. Я шагал по людному проспекту, и было мне тоскливо. Всякого разговора ожидал я, но такого поворота и предположить не мог. Быть может, для Петра Ильича все люди разделяются по достоинству купюр? Один стоит сто рублей, другой тысячу, я вот, к примеру, пятьсот рваных. Ах, как он смотрел на меня, когда я не спеша, как спекулянт, пересчитывал новые хрустящие бумажки, как он, вероятно, презирал меня, как торжествовал! А вот Юлия жила с ним таким, да и муж ее, видимо, недалеко ушел от тестя, ведь это он, Петр Ильич, привел его в свой дом, и, надо думать, подбирал он человека по своему вкусу. Юленька-а, быть может, и ты не такая, какой я старался создать тебя в своем воображении?! Тебе было тяжело, я понимаю, но разве мне легко?
В Светлый я приехал на рейсовом автобусе, сошел на землю и сразу увидел Вадима. Он стоял возле барака стройучастка и курил.
— В город? — подходя, спросил я.
Вадим отбросил сигарету в сугроб и, помолчав, ответил:
— Юлия приехала. Ждет тебя у балка.
Я бежал напрямик по глубоким сугробам, падал, зарываясь в обжигающий снег, вставал, смеясь и отплевываясь, снова бежал и снова падал, и было мне весело и свободно, словно вновь явился тот яркий и радостный год. Пропадай, душа! Я проклинал себя, что мог дурно подумать о Юлии. Как только я смог так подумать! Юлия удивительная, нежная, любимая…
Я увидел Юлию на перекрестке дорог, чуть в стороне от балка. Она была в шубе, меховой шапке-ушанке и в высоких сапогах, она смотрела на меня.
— Как ты бежа-ал, — растягивая слова, проговорила она, глядя светло и послушно. — Милый…
По укатанной снежной дороге шли тяжелые МАЗы. Они шли и шли, обволакивая нас едкими выхлопными газами, а мы, обнявшись, стояли, смотрели друг на друга, не сходили с места, и какой-то водитель, распахнув дверцу, крикнул: «Эй, парень! Держи крепче! Убежит!»
— Ты убежишь?
— Милый, — повторила Юлия.
А МАЗы шли и шли по дороге, и было их много.
Я ни о чем не спрашивал Юлию, ни о Петре Ильиче, ни о муже, ни о том, почему она решила приехать ко мне. Нам не было никакого дела до других, не было ничего прекраснее нашего балка, притихшего на краю земли, и мы оба поняли, что счастье — это когда рядом тот, без кого невозможно жить. «Глупая, глупая, — повторяла Юлия. — Мне казалось, что для счастья достаточно, чтобы тебя любили. Я обкрадывала себя. Ведь счастье для меня ты. Твои губы, волосы, глаза, весь ты…» — «Солнышко мое! Радость… Юля, Юленька, Юлька, родная… Ты прости меня». — «Это ты прости. Я во всем виновата». В балке было тепло и тихо. Ничто не предвещало беды.
А беда была уже рядом. Она неслась к нам через дикие безбрежные тундры, и первые ее змейки уже осторожно лизнули наше окно…
Телефон зазвонил резко и требовательно. Я взял трубку и услышал громкий голос Витахи Кузнецова:
— Кончай ночевать! Аврал! Предупреди по дороге ребят!
— Что случилось? — тревожно спросила Юлия.
— Ничего страшного. Небольшой аврал. Это у нас бывает, — успокоил я ее.
— Приходи скорей, — попросила она.
Я скатился с крыльца, и тут же мощным порывом ветра толкнуло меня в грудь, завертело в снежной секущей мгле. Из балков, из палаток черными тенями на фоне затуманившихся огней выбегали люди, ложась грудью на ветер.
С трудом добираясь от балка к балку, я стучал в дверь, с усилием открывал ее и кричал об аврале. Ребята быстро одевались и выскакивали на волю.
На участке, до которого я наконец-то дошел, уже работали. Откуда-то выскочил Витаха и заорал:
— Крепи краны!
