В первый же день знакомства, добыв где-то пару бутылок пива, Лёвка затащил Стаха в некое тайное укрытие, где потом за годы учёбы они сиживали не раз, перемалывая, зубря, обмозговывая, постигая; каясь, проклиная и клянясь…
К тайному укрытию вела тропа в кустах. Надо было знать некий фокус – место, где срезать к набережной. Выйдя из метро «Горьковская», обогнуть огромный павильон и нырнуть в заветную дыру в заборе. Здесь течёт Кронверкская протока, по заросшему берегу которой вьётся тропка, та, что приведёт вас к месту казни декабристов. Тропка хилая, петлястая, местами ластится к забору – тут надо вжиматься и пробираться боком. Но там, где она иссякает, где уже видна Петропавловка, протока становится шире, и открывается укромная гущина кустов, где деревенская тишина присыпана лишь воробьиным писком.
Здесь всегда можно было спокойно распить чего-нить горячительного, покурить, пожаловаться, посплетничать, выкипеть бессильной злобой на несправедливого
А в самом конце тропы росло здоровенное наклонное дерево, практически горизонтально простёртое над каналом. Сидишь над водой, сквозь ветви маячат шпиль Петропавловки и краснокирпичная закруглённая стена Арсенала; впереди – приземистый мост через канал. В сумерках зажигаются фонари и колокол временами роняет своё увесистое слово, а то вдруг, под самое настроение да в нужный момент беседы, невнятный карильон Петропавловки примется перебирать
– Слушай коллегу Квинта, и ты не пропадёшь! – говорил Лёвка, многозначительно подняв толстый и короткий палец. – Коллега Квинт! Хорошая фамилия для присяжного поверенного.
– И для рожкиста.
– А это что ещё? В смысле… что-то обувное?
– В смысле – английский рожок, невежда. Духовой инструмент, группа гобоев, нотируется на квинту выше.
– Ах ты интелектуа-а-ал, ядрить тя в анал!..
Коллега Квинт обещал новообращённому «быстренько ввести его под своды храма Асклепия и кентавра Хирона, и… кто там ещё был из славной компании древнего мудачья?»
– Задавай вопросы, не стесняйся своих тайных опасений, дядя всё расскажет – и про триппер, и про анатомичку. Анатоми-и-ичка! Я правильно мыслю? Ты дрейфишь невинной мертвечины?
– Да нет… – промычал Стах, зажёвывая пиво куском сухой колбасы… – Просто… запах…
– Ах, мы нежные… Тогда: перешиби себе нос, протри крупным наждаком все пять чувств, и ты готов к постижению тайн человеческого тела. Смотри на коллегу Квинта: практически нет такой вещи, которая лишила бы меня аппетита. А анатомичка – что? Это наш дом родной. Нас туда водят чуть не с первого дня, и правильно делают. Вот занятие: берём труп новорождённого, вводим синее красящее вещество, на коже проступает структура сосудов: учись, студент… У нас тут девочка одна – умненькая, золотая медалистка, всё при ней… – сомлела, ножки подогнулись, глазки закатились… Оттащили мы её в сторонку и больше уже никогда не видали. И правильно: пусть радуется, что мы её не препарировали. Зачем не в своё дело сунулась?.. Где занятия? Известно – в городском морге… Что ты вылупился? Открыт круглосуточно, очень удобно: заниматься позволяют даже ночью. Если что, там и переночевать можно – на кресле, на сдвинутых стульях. Постучишь, тебе откроет бухой санитар, сунешь рубль, и пошёл расчленёнкой заниматься… Можно взять препарат домой на сутки, под залог студенческого билета. Можно и спереть на денёк, позубрить на свободе: я сам дважды череп брал. Вон, Костя Заикин вынес в чемоданчике ногу, поучить перед экзаменами: штука сложная, там же херова туча костей на ступне. Короче, в метро давка, время пик, народ напирает… В вагоне чемоданчик раскрылся…
…Они просидели до вечера на том здоровенном стволе над водой, дважды бегали в ларёк добавить
Лёвка оказался отменным рассказчиком: журчал, улыбался, голос где надо понижал, где надо – усиливал; мастерски орнаментировал прямую речь персонажей национальными акцентами. И потому всё, им рассказанное, казалось кристальной правдой – в те минуты, пока рассказ длился.
