Они пришли на пляж. Точнее, пришли Рита, а Павлик прибежал. Рита на ходу сбросила платье и туфли и бросилась в море. И плавала там целых два часа. Она легла на спину и лежала без движения. А если к ней кто-нибудь подплывал, она тут же уплывала еще дальше в море и снова ложилась на спину.
В общем, в конце концов она заплыла так далеко, что неподалеку от нее появились дельфины. И тогда к ней подплыл на лодке матрос спасательной службы и попросил ее вернуться на берег. Все, все на пляже смотрели, как Рита плыла к берегу в сопровождении лодки.
Наконец она вышла на берег. А матрос – при ближайшем рассмотрении это оказался паренек лет четырнадцати – сказал ей в спину:
– Прошу вас, гражданка, так далеко больше не заплывать.
Хуже всего, когда делают замечания при всех. Это Павлик знал отлично. Но Рите было не до замечаний.
Через несколько дней от Глеба пришло новое письмо:
"Этой ночью случилось несчастье. Я проснулся от колокольного звона. Оделся в одну минуту и выскочил. Вижу – горит моя буровая. Бросились все ее тушить, заливали водой, но поздно. Сгорела до основания. Буровой мастер Захаров заснул. Он еле успел выскочить из огня. Новый дизель, тот, что я привез из города, в огне лопнул. Теперь будут разбираться, что да как. А ведь мы почти пробурили до контрольной глубины, до семисот метров. А теперь надо начинать все сначала".
Потом Павлику пришло еще одно письмо.
"Это, брат, такая печальная история, – писал Глеб. – Бурового мастера Захарова и шофера Савушкина, отца Кешки, будет судить товарищеский суд. А меня и Любу Смирнову записали в свидетели. Дело в том, что Захаров часто пил водку. Его уговаривали, воспитывали, но он все равно продолжал пить. Тогда решили так: не продавать ему водки в магазине экспедиции.
Если вытерпит, то хорошо, а нет – пусть уезжает. Надоело с ним возиться.
Накануне пожара Люба встретила шофера Савушкина, он только что приехал на катере со Стрелки. Они остановились. Люба спросила Савушкина про Кешку. И тут к ним подошел Захаров. Небритый такой, заспанный.
– Привез? – спросил Захаров у Савушкина.
Люба заметила, что Савушкин подмигнул ему. Она никак не могла понять, зачем он ему подмигивает. А Савушкин опять подмигнул.
– Пошли, – сказал Захаров. – Нас ждут. – Он засмеялся. – Нетерпеливые стаканы нас ждут!
И только тогда Люба увидела, что карманы брюк у Савушкина сильно оттопырены. Там были бутылки. Теперь ей все стало ясно: они торопились пить водку. А потом Захаров будет бегать по поселку и вопить разные песни.
Все удивлялись, откуда Захаров берет водку, когда в магазине экспедиции ему ее не продают. Оказывается, ему Савушкин привозит. Савушкин, такой хороший Савушкин, отец Кешки, – и обманывает всех!
– Савушкин! – окликнула Люба. – Подожди!
Савушкин остановился, а Захаров пошел дальше.
– Савушкин, зачем вы привезли водку?
Савушкин сделал круглые глаза.
– Да какая же это водка? Что ты! Разве водку можно? Пару пива взял, жажда мучает.
Он врал, и Люба не стала его слушать.
– Люба! Ты погоди так сурово. Ты никому не говори… про пиво. Захаров упросил. А тут, сама понимаешь, возникнет лишний разговор. Ты ведь девчонка башковитая.
Любе надо было бы рассказать об этом сразу, а она не рассказала. Пожалела Кешку. А Захаров напился во время смены, видно, закурил и бросил горящую спичку. Вот буровая и сгорела. Потом, когда она всем рассказала, что Савушкин возил водку Захарову, то он обозвал ее предателем. Вот такие дела, брат. А суд будет завтра. После суда я тебе напишу. Отец".
Рита стирала дома белье, потом гладила, потом читала книжки. От Глеба письма не было – видно, еще суд не состоялся. А может быть, погода нелетная, и поэтому нет писем.
На море второй день бушевал шторм. Купаться было нельзя, волны захлестывали пляж, они разбивались о камни и падали на набережную мелким дождем.
Павлик бегал под этим дождем.
– Нехорошо, – сказал старшина Нанба.
– Что нехорошо? – удивился Павлик.
Опять этот Нанба придирался к нему.
– Это не замечание. – Нанба даже улыбнулся. – Дружеский совет. Нехорошо так долго бегать под этим дождем. Вода холодная, можно простудиться.
– Что вы! – ответил Павлик. – Вода теплая. У нас летом в Енисее вода в десять раз холоднее, и то я купаюсь.
– Значит, ты издалека, из Сибири?
– Из Сибири. У меня мать и отец геологи.
– Ай-ай-ай! – сказал Нанба. – Такая красивая женщина – и вдруг геолог.
– А что же тут особенного? – спросил Павлик.
– Ничего особенного. Многие считают, что красивые женщины не умеют работать, – сказал смущенно Нанба. – Отсталые люди.
– Воюет мантия, – сказал Павлик и кивнул на море.
– Что ты сказал? – переспросил Нанба.
– Мантия, – говорю, – воюет.
– А… – сказал Нанба. – Что это еще за мантия?
– На глубине пятнадцати километров в земле находится расплавленная масса. Ее температура около двух тысяч градусов жары. И она иногда начинает там бушевать. Ну и тогда на морях начинаются штормы или ураганы или вдруг вулканы извергаются. Когда я вырасту большой, мы с отцом, – Павлик на секунду замолчал, – и с матерью тоже будем заниматься глубоким бурением, чтобы открыть тайну мантии.
