Про первое мы уже знаем. Второе — хулиганство в приемном покое больницы. Не той, где Зиняк начал работать. В другой, куда он попал во хмелю, жалуясь на ушиб головы. Сам себе поставив диагноз, Зиняк потребовал койку в стационаре. Была глубокая ночь. Дежурный хирург предложил подождать до утра.
Итог «конфликта» оказался плачевным. «…Продолжая буянить, — сказано в обвинительном заключении, — Зиняк нецензурно бранился, оскорблял медперсонал, разбил дверное стекло, графин с водой и телефонный аппарат, перевернул урну, стулья и кресла…»
К тому времени он и сам был «медперсоналом» — работал в больнице «сестрой милосердия». Характеристика утверждает, что «сестра аккуратен, вежлив, внимателен и корректен…». А также «очень тактичен».
Этот набор добродетелей находился в столь разительном несовпадении с актом заурядного хмельного буйства, что у судьи возникло законное подозрение насчет психической полноценности подсудимого. Он отправил Зиняка на экспертизу. И о деле забыл.
Невероятно? Но факт! И не очень меня удивляет: случается, память подводит даже юристов. Не знаю, сколько бы длилась забывчивость, но спустя месяца три Зиняк напомнил сам о себе.
Что сказать о третьем его преступлении? Вот как говорится об этом в материалах дела: Зиняк совершил изнасилование потерпевшей Ш. Добиваясь своей цели, он угрожал ей убийством, неоднократно наносил удары, сдавливал руками шею и зажимал подушкой рот, обещая устроить «кислородное голодание» и совсем «перекрыть кислород…». Перечень можно продолжить, но есть ли в этом необходимость? Гнусный облик садиста уже выписан достаточно ярко.
За насилие Зиняк осужден. Про хулиганство в приемном покое снова забыли.
В какой компании очутились мы с вами, читатель! Откуда взялись эти монстры? Кто и где отыскал их? Как они подобрались один к одному? Один лучше другого… Какое точное совпадение нравов, привычек, манер, образа мысли и образа поведения! Наверно, и в самом деле — рыбак рыбака…
На этот раз «рыбаками» владела общая страсть к алкоголю, который развязывал им и языки, и руки, снимал все тормоза, помогая обнажить свою истинную, ничем уже не прикрытую сущность: бездушную и агрессивную, опасную для себя и для других. Ту, что в итоге посадила их на скамью подсудимых.
Почему, однако, их свела медицина? Как попали они в институт?
Отвечаю: совершенно законно! Сдали экзамены — и прошли. Набрали положенный балл. Переползали с курса на курс: тройки, четверки… Случалось, даже пятерки… Березова, правда, раз исключили: за беспробудное пьянство. Он работал, «старался» — через два года приняли снова. Кстати, тоже законно: нигде не написано, что изгнание закрывает двери вуза навеки.
Да и трое других, те тоже не раз отмечались. За аморальное поведение… Но опять же: где написано, что и при таком поведении учиться запрещено?
…И вот уже мысль привычно скользит по накатанной колее: куда смотрел ректорат? зачем либеральничали? почему не приняли вовремя меры? Упреки, наверное, справедливы, но другой вопрос, более общий и более важный, волнует меня и — уверен! — не только меня: не слишком ли просто становятся люди врачами? Говорю, разумеется, не о муках постижения тайн ремесла, не о трудностях накопления знаний, не об опыте и мастерстве, которые приходят с годами и требуют огромных усилий. Нет, не об этом — о первом шаге, с которого начинается путь к праву лечить. Или, говоря языком инструктивным, — о правилах приема в медицинские вузы.
Чем отличаются они сегодня от правил приема в вузы технические или, скажем, экономические? Перечнем вступительных экзаменов? Тут не сдают математику, там сдают… Чем еще? Больше ничем.
Есть перечень болезней и физических недостатков, которые препятствуют обучению той или иной специальности. Но где перечень личностных деформаций, тех опаснейших моральных изъянов, тех болезней совести, если хотите, которые напрочь должны преградить путь к диплому врача?
Сколь бы массовой ни была теперь эта профессия, сколько бы новых специалистов ни звала она под свои боевые знамена, больной вверяет жизнь и здоровье не тысячам подвижников и гуманистов, а тому единственному, кто лечит его. Не знаю, как вам, мне было бы страшно прийти с болью своей к человеку, который когда-то под пьяную лавочку мучил другого. Даже самого недостойного. Даже горько в этом позднее раскаявшись. Даже будучи неплохим знатоком своего узкого дела.
Разве я допущу, чтобы ко мне прикасались милосердные руки насильника? Чтобы пропойца и циник, грубиян и пошляк не только лечил, но хотя бы мерил давление или капал в мензурку прописанное лекарство?
Получается — допущу…
