Пытаюсь представить себе, какая официальная почта придет в ответ на этот судебный очерк. Неужели опять: провели собрание, обсудили, призвали? Пусть даже — объявили взыскания?.. Не время ли от суесловий и пустословий переходить к делу? Исключить все, что чуждо принципам нашей жизни, не в приказах и в резолюциях, а в реальности, нас окружающей?
Только не надо ссылаться на то, что случай, рассказанный здесь, нетипичный, дикий, редчайший. Он действительно нетипичный. Действительно редчайший и дикий. Но редчайшие обнажают проблему, позволяют с особенной остротой увидеть за фактом явление.
Ибо робость и страх любую проблему низводят до уровня частного случая. А чувство хозяина, гражданское неравнодушие, кровная забота об общественном благе повелевают и в частном поставить вопрос, который надо решить.
Обычно бывает не столь уж трудно предвидеть, как встретит читатель твой очерк. Поддержит? Оспорит? Огромная редакционная почта позволяет достаточно точно судить о том, какие вопросы волнуют людей, что встретит их сочувственный отклик, что вызовет возражения.
Вот почему примерное содержание писем, которые придут после публикации очерка «Кислородное голодание», можно было вычислить предварительно — ожидается почта, которую принято называть эмоциональной: «Возмущены! негодуем! требуем сурово осудить! до каких пор?! откуда только такие берутся?!»
Я был готов именно к такой почте, заранее благодаря неравнодушных читателей за поддержку. Но ошибся: среди многочисленных откликов на «Кислородное голодание» таких писем оказалось совсем немного. И эта ошибка заставляет о многом задуматься. И мысли свои по этому поводу вынести на читательский суд.
То есть, строго говоря, все авторы, кроме двух-трех анонимов, сочли публикацию не только правильной, но и крайне необходимой, привели немало других примеров, так или иначе подкрепляющих выводы очерка. Но негодующих восклицательных знаков, отражающих ту степень взволнованности, которая побудила читателя взяться за перо, в письмах почти не встречалось. И — что тоже весьма показательно — пришли они, вопреки обыкновению, далеко не сразу. Пространные, неторопливые письма-раздумья, письма-предложения, письма, далеко выходящие и за рамки истории, рассказанной публицистом, и за рамки темы, заявленной в очерке.
«Спасибо, что не скрыли своих опасений насчет того, как отнесутся врачи к разоблачению преступных коллег, — писал доктор Н. Засухин из Московской области. — И не подорвет ли это разоблачение наш авторитет в глазах пациентов. Авторитет врачей не подорвет, а «авторитет» Ваших «героев» пусть подрывает. И чем больше, тем лучше… Страх вынести сор из избы на руку только тем, для кого гласность губительна… Создается парадоксальное положение: высокий и заслуженный престиж профессии служит надежной защитой как раз тем, кто этот престиж подрывает! Чем бесстрашней и непримиримей мы будем разоблачать оборотней, затесавшихся в нашу среду, тем чище будет поистине святое звание Врача и тем выше будет его авторитет… Настоящий врач не может не нести даже косвенную ответственность за тех, кто позорит нашу профессию».
Это письмо перекликалось с десятками других писем, под которыми тоже стояли подписи врачей. Ни один из тех, кто отозвался на очерк «Кислородное голодание», не подверг сомнению необходимость гласного разоблачения преступников, какой бы ни была их профессиональная принадлежность.
«Может ли быть что-нибудь более абсурдное (нет, более постыдное), чем совместимость двух исключающих друг друга понятий: преступник и врач? Или — преступник и педагог? — Это строчки из большого и содержательного письма ленинградского врача Л. Николаевой. — Вполне понятно, что каждый случай такой «совместимости» привлекает к себе повышенное внимание… Беспринципно замалчивая негативные явления в своем кругу, мы даем все основания обвинять нас в круговой поруке, в защите корпоративной чести. Корпоративная честь существует — в данном случае высшим ее проявлением было бы публичное изгнание из медицины тех, кто предал ее священные принципы: сострадание и гуманность. И если нельзя это сделать формально, то можно и нужно морально… Полностью поддерживаю минских коллег, недвусмысленно отказавшихся признать мучителей и садистов врачами, даже если по закону те еще и считаются таковыми…»
Мне особенно дороги эти мысли, потому что газетная почта в не таком уж далеком прошлом приучила к реакции совершенно иного рода. Стоило подвергнуть критике за вполне определенный проступок представителя какой-либо профессии, как сотни, а то и тысячи его коллег почему-то принимали критику на свой счет и рассматривали ее не иначе как шельмование всего их почтенного цеха. Информация о загульном музыканте объявлялась «издевательским отношением к искусству», заметка о нерадивом машинисте — «дискредитацией советских железных дорог», а фельетон о зазнавшемся спортсмене — «выпадом против миллионов болельщиков».
