В этом постановлении, очень точно отражающем давно назревшую общественную потребность, сказано еще, что «граждане имеют право на применение активных мер при защите от общественно опасного посягательства путем причинения посягавшему вреда, независимо от наличия у них возможности спастись бегством или использовать иные способы избежать нападения».
В этом постановлении сказано, наконец, что «состояние необходимой обороны возникает не только в самый момент общественно опасного посягательства, но и при наличии реальной угрозы нападения. Состояние необходимой обороны может иметь место и тогда, когда защита последовала непосредственно за актом хотя бы и окон-ченного посягательства, но по обстоятельствам дела для оборонявшегося не был ясен момент его окончания… Суды должны учитывать не только соответствие или несоответствие средств защиты и нападения, но и характер опасности, угрожавшей оборонявшемуся, его силы и возможности по отражению посягательства…»
Зачем я так обильно цитирую это постановление? Затем, что значение его выходит далеко за рамки чисто юридической сферы. Средствами права оно стимулирует гражданскую активность личности, поощряя не трусов, а смельчаков, давая гарантии не смиренным и робким, а гордым, решительным и благородным. Тем, кому невмочь ползать на брюхе перед садистом и хамом, кто не может позволить пьяному хулигану даже самую малость хозяйничать на нашей земле, упиваясь силой, глумясь и топча.
Конечно, право на необходимую оборону признавалось законом всегда, и постановлений, толкующих этот закон, тоже хватало. Но у нынешнего постановления есть одно существенное достоинство: оно не снабжено стыдливыми оговорками. Нет в нем бесконечных «с одной стороны», «с другой стороны», «наряду», «вместе с тем» и «однако». Нет всевозможных «подушек», создающих видимость объективности, а на самом деле отражающих лишь отсутствие четкости, ясности, принципиальности.
Читаю новое постановление пленума Верховного суда СССР: есть позиция! И она однозначна: пусть не надеется хулиган, что закон свяжет кому-нибудь руки в борьбе с беззаконием. Пусть не думает, что, опасаясь последствий, сробеет, стушуется жертва, побоится дать волю естественным человеческим чувствам.
Человеческим чувствам! Я подчеркиваю именно это. Не пресловутая «соразмерность», не дозировка дозволенных действий, не «око за око» — чувство, движение благородной души получают правовую охрану. Потолок терпимости к надругательству над личностью неизмеримо поднялся. Покорность и смирение перед лицом торжествующего хама вытесняются из нашего обихода. «Лучше не связываться» — уже не столько признак житейской разумности, сколько нравственный атавизм. Судебная практика активно начала поддерживать тех, кто не связываться просто не может.
Под арестом Трубкин не был — у него отобрали подписку о невыезде. Это дало ему возможность обратиться к нам в редакцию. «Что со мной станет? — спрашивал он в письме. — Расправятся ли со мной дружки хулиганов? Или я буду оболган и осужден? Не хотелось бы ни того, ни другого. Хочу жить с поднятой головой, работать, приносить пользу людям. Объясните, пожалуйста, в чем именно я не прав».
Ничего объяснять мы не стали — позвонили в прокуратуру области:
— Простите за бестактный вопрос: постановление пленума Верховного суда СССР от 16 августа сего года вам известно?
Ждали, признаться, сумрачного ответа. Получили иной:
— Известно, известно. Вопрос решен.
Пока следователь Харченко отдавал дань сложившимся стереотипам, косному правовому мышлению, отражавшему вчерашний день правосудия, руководство прокуратуры Херсонской области взглянуло на дело иными глазами.
Завершающий документ гласил: «Дело прекратить за отсутствием в действиях Трубкина состава преступления».
Он пришел к нам в редакцию вместе с женой, еще не оправившейся от потрясения, от всего, что так хочется вытряхнуть поскорее из памяти. Хочется, но вряд ли возможно. Инна Сергеевна плакала. Владимир Васильевич стойко отвечал на вопросы, с благодарностью вспоминая о том, как тепло отнеслись к нему все, кто первым узнал о случившемся. Особенно капитан милиции Владимир Павлович Качур — начальник следственного отделения Бериславского РОВД. Уж он-то знал, кто преступники и кто жертвы: злосчастная эта троица была горем всего района. Узнав, что дело прекращено, В. П. Качур с чувством облегчения пожал руку человека, оставшегося верным себе.
Мне приятно было сообщить Владимиру Васильевичу то, о чем он не знал: следственное дело было проверено заместителем прокурора Украины Михаилом Алексеевичем Потебенько, который признал, что прекращено оно правильно. А выздоровевшего Скачко и лечащегося от запойного пьянства Туркова будут судить: они обвиняются в злостном хулиганстве.
Все наконец заняло свои положенные места.
Когда-то, прощаясь с Мухиным — героем того давнего моего очерка «Завтрак на траве», я спросил его, не поступит ли он точно так же, попадись опять на его пути пьяные хулиганы. И услышал ответ: «Никогда!»
