Шли годы. На пустом месте возник и развился заметный творческий центр. О местных художниках узнали далеко за пределами области. Их работы выставлялись в разных городах страны, в том числе и в Москве. О них много писали — прежде всего сама Людмила Евгеньевна: вышло несколько работ, посвященных творчеству тех, кого она открыла, для кого была и учителем, и советчиком, и другом. Об их таланте, ею самою взращенном, написала она диссертацию — стала кандидатом наук.
Шли годы. Безвестным некогда самоучкам несли они опыт, знания, мастерство. Иные стали членами творческого союза — первыми в регионе. Появилась наконец-то возможность создать областную организацию Союза художников. Возглавила ее вскоре Людмила Евгеньевна. И оставалась на этом посту четырнадцать лет.
Для иных ответственный пост — синекура, возможность числиться, ничего не делая. Для Людмилы Евгеньевны он стал стимулом к еще большей активности. Именно в эти годы ею написано несколько книг, десятки статей, проведено множество передач по телевидению и по радио. Едва ли был в области хоть какой-то участок работы, имеющий отношение к сфере культуры, который обошелся без ее живого участия — увлеченного, страстного. Не формального, а — с душой. Смотрю на список ее общественных обязанностей: обком профсоюза, областной Совет защиты мира, президиум областного Общества охраны исторических памятников, правление общества «Знание», советы управления культуры, книжного издательства, областной, городской худсоветы… Ни одна организация не сообщила впоследствии, что это были формальные, номинальные, почетные, что ли, посты. Нет, «личный вклад» Людмилы Евгеньевны в культурную жизнь области, сказано было впоследствии в одной из характеристик, «трудно переоценить».
Трудно — да, но оказалось, что не невозможно.
Став инвалидом и выйдя на пенсию, с трудом оправившись от двух инфарктов и острой вспышки хронического нефрита, Людмила Евгеньевна на очередном отчетном собрании попросила освободить ее от тех обязанностей, которые были уже не по силам, не по возрасту, не по здоровью. Просьбу уважили.
А три месяца спустя Людмилу Евгеньевну арестовали. Обвинение гласило: систематическое вымогательство и получение взяток; злоупотребление служебным своим положением в корыстных, низменных целях.
Как ни горько признаться, но подобные перевертыши нам не в диковинку. Злостно пользуясь большим социальным доверием, превращая должность в источник наживы, пересаживались, случалось, из солиднейших кресел на скамью подсудимых вчерашние ректоры и директоры, начальники главков и трестов, председатели объединений, а то и повыше. Обнажали — без грима, без ретуши — скрытые масками лица. Так что снова скажу: как это нам ни печально, но падение былого кумира не есть событие беспрецедентное. Люди с двойным дном обнаружиться могут повсюду. Даже в мире искусства.
Падение Людмилы Евгеньевны потрясало отнюдь не своей уникальностью, а тем, что оказывалось в кричащем, абсурднейшем противоречии со всей ее жизнью. Той, что шла у всех на глазах более четверти века.
И, однако, был документ, который никак не отринуть. Семь художников «по доброй воле, без чьего-либо наущения» официально признались, что не раз и не два «слабовольно, но вынужденно позволили себе сделку с совестью и законом»: уступили «домогательствам всесильного председателя облотделения СХ и пред. худ. совета, от которой зависела судьба наших произведений, возможность пробиться на зональные и республиканские выставки, получить командировку с творческими целями…».
Следовал горестный перечень преступных «дарений»: все это были плоды личного творчества (кулоны, коврики статуэтки) и магазинные сувениры… Перечень длинный, но точный: в квартире Людмилы Евгеньевны все предметы оказались на месте — хозяйка не отпиралась: да, именно их подарили ей те, кто раскаялся после в своем слабоволии. И свидетели подтвердили: точно, они! Психологическая загадка: взяточник, вымогатель не только не прятал в тайник уличающие его поборы, а зазывал гостей, чтобы с гордостью их показать…
Замечу, что и следователи, и судьи, несомненно, преследовали благую и важную цель. Стремились внести посильный свой вклад в очистительную работу, которая диктуется временем и отражает насущное требование общественности: выжечь полностью лихоимство в любых его проявлениях как зловредную опухоль. Со всеми ее ядовитыми метастазами. Выжечь — невзирая на лица. А если точнее — взирая! По принципу: кому больше дано, с того больше и спросится. Потому что любая поблажка «с учетом заслуг» вовсе не пресекает подобное зло, а плодит его, ставя «заслуженных» выше закона.
Можно только приветствовать верных долгу юристов, кому ничьи посты и «заслуги» не мешают делать свое правое дело, кто тонко и точно чувствует зов времени, общественную потребность, общественный гнев. При одном непременном условии: чтобы гнев этот, страстный и праведный, не слепил им глаза.
Что же она вымогала, Людмила Евгеньевна? Как? За какие блага? Чем торговала, превратив в барахолку чистое поле искусства?
