Разумеется, если действия потерпевшего являются хладнокровно избранной им самим, по своему субъективному разумению, мерой наказания для обидчика, то они мало сказать недопустимы — преступны. Месть, самосуд — что общего с этим имеют социалистическое правосознание и советский закон? Но мести ли был посвящен очерк? Или отчаянной реакции «пленника», подвергшегося многочасовым издевательствам и унижениям со стороны двух преступников-рецидивистов и третьего — хулигана-алкаша?
Впрочем, пусть ответят И. Доронину сами читатели.
И. А. Пугачева: «Если я не могу еще успокоиться, то представляю, что испытали, что пережили сами Трубкины. И скоро ли оправятся они от такого потрясения?.. Вообще, зачем, для чего, во имя каких теоретических схем, холодных предписаний и абстрактных запретов должен человек терпеть унижение, хамство, угрозы? А тем более — нападение? Кто вправе лишить его самого естественного — защитной реакции, ответного удара?»
С. А. Блинов: «Наверно, было бы и удобней, и правильней смолчать, не сорваться — пусть потом разберутся следователь и судья. Только будет ли «потом» — вот вопрос! Не для хулигана — для жертвы… Если хулиган доведет до конца свое дело, что жертве до того, какой приговор вынесут преступнику? Право на самооборону, по-моему, такое же естественное человеческое право, как право дышать».
Огромная читательская почта, пришедшая после публикации очерка «Обед на песке», интересна еще и тем, что выступление газеты побудило многих товарищей поделиться своими мыслями о серьезных и актуальных нравственных проблемах, далеко выходящих за рамки «конфликтной ситуации», послужившей для очерка сюжетной основой.
Читатели размышляли о недостатках этического воспитания в школе, о необходимости совершенствовать сложившуюся систему перевоспитания осужденных в исправительно-трудовых учреждениях, о целесообразности поощрения тех, кто смело вступает в борьбу с нарушителями общественного порядка. Наконец, едва ли не в каждом письме содержался вопрос: как продвигается следствие по делу участников нападения на семью Трубкиных?
Мы опубликовали официальный ответ прокурора области. В нем сообщалось о том, что Турков и Скачко присуждены к различным срокам лишения свободы.
А закончить это послесловие к очерку лучше всего строками из письма ялтинца А. Морова — он выразил, пожалуй, общую нашу надежду: «Был завтрак на траве, был обед на песке — как хочется верить, что про ужин писать не придется».
Билет на самолет был уже взят, командировка подписана, гостиничный номер заказан. Лететь предстояло десять часов — в другой конец огромной нашей страны. Я позвонил, чтобы справиться, брать ли теплые вещи: в Москве уже лето, а там, глядишь, еще холода.
Сообщили мне, однако, не о погоде: человек, чье письмо позвало в дорогу, умер, сраженный четвертым инфарктом.
Полет не состоялся. Очерк написан не был. Папка с материалами дела осталась в моем столе.
Прошло два с лишним года, но история та не забылась, боль не утихла. Боль от того, что далеко не всегда удается вовремя протянуть руку, прийти на помощь, спасти…
Едва ли не каждая житейская драма имеет множество граней. Собравшись лететь на Дальний Восток, я видел одну. Теперь, по прошествии времени, мне открылась другая. Сюжет не устарел, но завистники и лжецы ушли от расплаты.
Назвать их сейчас — всех, поименно? Имею ли право? Этих людей я не видел, в глаза им не посмотрел. Что подвигло их оболгать человека, которому почти все они обязаны всем?
Конечно, ничто не мешало начать журналистское следствие. Случалось, такие «раскопки» начинались многие годы спустя. Случалось — если была в том острейшая необходимость.
Надо ли? Мне показалось: не надо. Поздно!
Тридцать лет назад в далекий, очень далекий город, только-только начавший новую жизнь, приехала из Ленинграда выпускница исторического факультета: молодой, жаждущий дела искусствовед. Людмиле Евгеньевне — дадим ей такое имя — было тогда двадцать шесть.
На ее долю многократно выпадала радость открытия: за сотни километров от дома, преодолевая гигантские безлюдные пространства не только на вертолетах, но и на собачьих упряжках, под проливным дождем и в многосуточную пургу, находила она народных умельцев. Никому не ведомых. Не имеющих ни специального образования, ни профессиональной подготовки. Привозила их в областной центр, пробивала жилье и работу, обучала азам искусства. Косторезы, гранильщики и ювелиры, мастера миниатюрной скульптуры, декораторы, вышивальщики — сколько их получило пропуск в искусство благодаря активности этой болезненной женщины, чья сила была в любви к делу, составившему смысл ее жизни. Смысл и цель…
