Все необходимые продукты он выложил на кобальтовые плитки кухонного стола. Казалось, этот огромный синий стол с облегчением прислонился к желтой, цвета подсолнуха, стене и являет собой некий кухонный натюрморт — Вермеера,[78] возможно, — ибо на нем красовались розовые телячьи голяшки, ощипанные куриные тушки с головой, маленькие очищенные морковки, молодые жемчужные стебли и луковицы лука-порея, толстый мягкий стебель старого сельдерея, белый лук-репка, нашпигованный гвоздикой, веточка тимьяна, пышный пучок петрушки и один-единственный свежий лавровый листик.
— Мы будем готовить бульон?
— Oui. Разумеется. Папа упомянул, что у вас в доме совсем нет крепкого бульона.
Кухня была почти пуста, и там имелся только один стул. Сабина села. Сняла свои красные туфли. Было совершенно очевидно, что красоваться в них совершенно ни к чему.
— А я думала, мы будем ужинать.
Pot-au-feu тихонько кипел на плите. От него исходили сложные запахи жареного мяса, сладкий аромат карамелизованной капусты, темная нотка чеснока — Сабине так хотелось есть, что у нее даже голова разболелась. На кухонном столе стоял в серебряной плошке соус из хрена; она нахально сунула туда палец, облизнула и провозгласила:
— Нужно добавить еще хрена и чуточку посолить.
Бобо нахмурился, но тоже попробовал. К сожалению, Сабина оказалась права. Она быстренько натерла еще хрена и добавила соли.
Наверху, на лестничной площадке, окно было слегка приоткрыто. Вливавшийся в него вечерний воздух был прохладен и душист — соленый запах океана мешался с ароматом лаванды, росшей внизу, под утесом, во впадинах и вдоль ручьев. Из «Гранд-Отеля» доносилась музыка — вальсы, которые оркестр играл один за другим. А в небе висела одинокая луна и светила прямо на маленький круглый столик, элегантно сервированный серебром и хрусталем. На столике горели свечи, и воск капал на серую льняную скатерть. Пурпурные и зеленые кочаны капусты в горшках собирали пыль.
Все вокруг собирало пыль.
— Скоро будем ужинать, — сказал Бобо и подал Сабине чистую куртку шеф-повара. — Вам, наверно, придется рукава закатать?
Она закатала, но это не помогло. Огромная куртка доходила ей чуть ли не до колен. В этой куртке и босиком Сабина выглядела как заблудившийся ребенок.
— Ваши волосы, — сказал Бобо и сделал некое движение над головой; Сабина догадалась, что он просит ее закрутить волосы в узел на макушке.
— У меня шпилек нет.
— Можно, я попробую?
— Нет, — тут же отрезала она. Еще бы! Она столько времени потратила, укладывая и завивая волосы, чтобы они лежали так естественно!
— Я не сделаю вам больно, — сказал Бобо и, собрав длинные рыжие волосы Сабины, скрутил их в жгут, похожий на старый, обтрепанный корабельный канат, а потом просто завязал их на макушке в узел. — Удержится, — сказал он. Но узел мгновенно съехал набок.
— Теперь я выгляжу совсем уж кривобокой.
— Пожалуй. Но вы же не можете готовить с распущенными волосами, они будут во все попадать.
Значит, правда? Они будут готовить?
Все сразу пошло совсем не так, как надеялась Сабина.
— Мадам говорила, что вы весьма странный, но теперь мне кажется, что вы совсем не странный, а скорее бесстрашный в своем поразительном упрямстве. Глупом упрямстве.
Бобо подал ей большой поварской нож, и она повторила:
— Просто удивительно, до чего вы бесстрашны в своем глупом упрямстве!
— Срежьте с голяшек мясо, а сами косточки порубите как можно мельче.
Сабина положила нож и принялась распутывать завязанный им узел волос.
— Но ваши волосы… — пролепетал он.
— Я выгляжу по-идиотски.
— Это потому, что вы не работаете. Шеф всегда должен работать.
Он снова завязал ее волосы узлом на макушке, затем снял с себя пиджак — это, кстати, был его лучший костюм, — закатал рукава рубашки, снял с крючка точно такую же поварскую куртку и налил в большую кастрюлю холодной воды.
— Чего вы ждете? — ласково спросил он. — Вымойте руки и поскорей займитесь телячьими косточками.
— Мы что, действительно будем готовить?
— Нет, не будем, пока вы руки не вымоете.
Как только речь зашла о готовке, у Бобо стало точно такое же выражение лица, как у Эскофье, — «щурится, как помешанный», думала в таких случаях Сабина. Она уже поняла: если она хочет все-таки поужинать, то сперва им, черт возьми, придется приготовить этот бульон. И она вдруг подумала о мадам Эскофье. Папа, должно быть, просто с ума ее сводил порой. Она вымыла руки и стала срезать с телячьих костей ломтики нежного розового мяса. Мясо было очень мягкое и пахло совсем не мясом, а травой и сливками.
— По-моему, это очень хорошая телятина, а вам как кажется? — спросил Бобо.
— Только она будет загублена.
— Что вы хотите этим сказать?
— Она слишком нежная и постная для бульона.
— Это же телятина! — удивился он. — И очень хорошая телятина.
— Слишком уж она постная.
— Но мы же бульон из телятины варим!
— Бульон из телятины должен быть золотистым, даже коричневатым. Тут важно, какую взять телятину.
— Все-таки это я — ученик Эскофье, а не вы. И к тому же я — directeur de cuisine…
— Очень за вас рада. Но у такого светлого бульона просто не может быть души.
