В бытовке сейчас было шумно, между деревянными диванами и шкафами народу скопилось много — самый пик пересменки, и все же в эту годами складывавшуюся привычность успело привнестись и новое за эти военные месяцы. Петр Кузьмич, войдя сюда с мороза во влажно-парную теплынь, тотчас и уловил знакомую новизну: коль не по-деловому, а с раскачкой, с переговорами переодеваются к спуску в шахту горняки, — быть митингу. Они теперь стали частыми: дали первый раз фашистам под Москвой по сопатке — митинг, выработали миллионную тонну руды — тоже, свинцовый завод достиг рекордной отметки выпуска свинца — опять же митинг; пришли эшелоны с оборудованием и людьми эвакуированного завода — снова митинг, а после — на железнодорожные площадки, разгружать, ставить оборудование, помогать людям устраиваться.
В реденькой, молочно-размытой просвети бытовки он различил среди горняков Андрея Макарычева, подумал с какой-то подмывающей веселинкой: «На ловца и зверь встречь, в самый раз вопросик подкинуть!» — однако осек себя, направился к своему шкафчику в третьем ряду — переоденется по-быстрому, и в забой, а ежели митинг какой, так, можа, без них троих обойдутся.
Подходя к шкафчику, он увидел «подручных» — Гошку Макарычева, Лёху Сырнова; оба уже в брезентовках, касках, карбидки на поясах. Петр Кузьмич пожал обоим руки солидно, будто ровне. Гошка цвел, из-под каски глаза сияли, будто все эти плакаты и афишки касались его, возвещали, что именно он, Гошка Макарычев, заступает на вахту в честь победы Красной Армии под Москвой.
— Ты, паря, ровно не в ночёнку собрался, — на танцы прям. Эвон цветешь! — пошутил Петр Кузьмич, похлопав его по покоробившейся, огрубелой, жестью отозвавшейся куртке.
— Только бы упряжа была ладной, дядь Петь, — не натрет! — белозубо осветился Гошка.
«Ныстырен, ухватист, сказано: Макарычев корень», мельком, встеплившись, подумал Петр Кузьмич и вслух кинул:
— Дело!
Отметил, как Андрей Макарычев что-то сказал обступившим его людям, зашагал размашисто по узким проходам бытовки, — шел явно сюда, где одевался Косачев, и еще издали загадочно улыбался.
— Здравствуйте, Петр Кузьмич! — сказал он, вывернув у самого шкафчика. — Не вышло со словом: поломал все Куропавин, в близорукости обвинил. И правда — героев должны знать, равняться должны на них.
— Должны-то должны… Так ить из ветру герои навроде не выходют? Либо будет еще, либо нет. Так что ранёхонько в колоколья-от звонить.
— Не рано, дядь Петь, — уверен! Будет рекорд!
— Кабы не «но», генералом-от давно… — сухо отозвался Петр Кузьмич и потянулся к дивану, чтоб сесть, однако сырым жарком окатило его изнутри, спросил встревоженно: — Нешто чё удумал, — так не артист, Андрей Федорыч, — нет!.. — И закачал в неудовольствии головой.
— Нет, дядь Петь, без митинга! — усмехнулся Андрей Макарычев. — Проводить — другое дело! Вот и пришел… Сиразутдинов и Кунанбаев вон тоже! И люди хотят, народ, дядь Петь, а его воля — святое дело!
Промолчал Петр Кузьмич, сел, стал переодеваться, в сумятице думал: ишь ты, чё парторг удумал, — «проводить». Пока переодевался, вешал в шкафчик одежонку, натягивал поверх ватника брезентовку, Андрей Макарычев из деликатности отступил, разговаривал с братом Гошкой, с Лёхой Сырновым — Петру Кузьмичу как бы в подмороженной напряженности слышались только отдельные слова, но, кажется, парторг допытывал брательника о доме. Когда он завершил переодевание, надел каску, приладил под подбородком ремешок, обнаружил, что в бытовке сгрудились люди, заполнили проходы соседних рядов, — крутнув головой, он встретился взглядом с директором комбината Кунанбаевым и начальником рудника — эти рядом. У Кунанбаева на лице улыбка мягкая, добрая, будто он сознавал, на что шел Петр Кузьмич, и вместе — поощрительная; у Сиразутдинова за полузагадочностью на полном лице читалась тоскливая боль, точно он решал для себя задачу: а если не получится, если сорвется?
Все это в короткий, неуловимый миг промелькнуло в сознании Петра Кузьмича, и он еще не успел отреагировать, взять в толк, как повести себя, сбоку Андрей Макарычев возбужденным, на подъеме, голосом сказал:
— Товарищи! Митинг мы сейчас открывать не будем, — это, надеюсь, еще впереди, а вот проводить Петра Кузьмича, сказать ему по-товарищески, сердечно: доброго пути в забой, счастливой и ударной гвардейской вахты, — это мы делаем с большим удовольствием, с радостью. Слава гвардейцам тыла, товарищи! За наш горняцкий вклад в честь победы героической Красной Армии под стенами столицы Москвы! Ур-раа!..
Ладони у него отзванивали, будто серебряные листы, звучно и мелодично, и слова его покрыли громкие крики, аплодисменты, — горняки всплескивали искренне, с отчаянной удалью, не жалея своих огрубелых рук с въевшейся в трещины рудной пылью.
