— Считаю товарища Куропавина опытным и зрелым партийным работником. Умеет руководить! У нас, в Свинцовогорске, такого секретаря не помню, не знаю. Но… есть и зажимы, скажу прямо. — И Спекторов замолчал, открыто взглянул на собеседника.
— И у вас все? Так? — Секретарь ЦК улыбнулся, перевел взгляд с Ненашева, прочно, по-бергальски сидевшего за столом, на Куропавина. — Товарища Ненашева обойдем, не дадим слова: боюсь, вовсе хвалить секретаря станет, получится по басне о кукушке и петухе… — Он теперь рассмеялся весело, всем лицом. — Пусть уж лучше сам секретарь горкома скажет, что может, в свое оправдание!
У Куропавина тоже полегчало на душе: понял, что «атмосфера» всецело складывается в его пользу — ни Буханов, ни Спекторов ничего по существу не сказали, тем более худого или поразившего его, хотя примешивалась и грусть: «Все же, выходит, тебя не оценили до конца, считают «зажимщиком»! Добро бы один — Буханов, а то вон и Спекторов согласен».
— Все верно говорят! Зажимаю, требую докладывать. Опровергнуть сказанное не могу! Только вот один вопрос к ним… Почему так делаю? Пусть ответят, — такой характер? Зажимщик по природе? Власть люблю? Вот, например, хотел, чтоб Буханов…
— Ну как, товарищ Буханов? Отвечайте! — Улыбчивость не сходила с лица секретаря ЦК.
— Да нет, не то чтобы… — Буханов задвигал тяжелыми руками по полированному столу. — Не могу этого сказать…
— Хорошо, товарищ Буханов. — Секретарь ЦК приподнял левую бровь. — Скажите, как работает ваш Соколинский рудник, каким способом идет там выработка руды?
Запыхтел, нервно заерзал Буханов, будто ему под стул подсыпали ненароком горячих углей, вытащив большой мятый платок, отер распаренное лицо. Путано принялся объяснять, как работает рудник, смешал в одну кучу методы добычи руды. Нарком спокойно поправил:
— Золотой прииск — не полиметаллический рудник. Так на золотом ведут добычу. Видно, не освоился еще товарищ Буханов! Вы же с золотого прииска назначены?
— Да! Точно так.
— Давно на комбинате в Свинцовогорске?
— Ну да!.. Нет, всего год. Вернее — полтора…
— У меня значится, — нарком заглянул в бумажку перед собой, — два года без одного месяца.
— Ну да!.. Ну да!..
Взгляды секретаря ЦК и Куропавина встретились, и Куропавин, будто въяве, прочитал за веселым блеском: «Ну, теперь до конца понимаю твою характеристику — «неплохой человек»!». Бесики в глазах секретаря ЦК погасли, и он неспешно взглянул на Буханова, разопрелого, будто после парной, в замешательстве примолкшего, потом на Заломина — умное, тонкое лицо наркома отражало полное понимание происшедшего; с наркома — снова на Куропавина, и что-то тяжеловатое, напористо-свинчатое ворохнулось в глубине глаз, и он спросил уже по-деловому, коротко:
— Ваше мнение?
— Я уже говорил, — выдержав взгляд, ответил Куропавин, — неплохой человек Буханов, но, прошу извинить за вольность, комбинат для него — шуба не по плечу.
— Что предлагаете?
— Есть на комбинате молодой специалист… Казах. Товарищ Кунанбаев, — его будем представлять.
— Что ж, национальные кадры воспитывать, поднимать — задача партийных органов. Соображения доло́жите после. Все свободны!
…Сейчас Куропавин вспомнил: и постановление было принято, и они с Ненашевым, оставшись еще на три дня в Москве, участвовали в его выработке, однако исполниться тому постановлению, стать реальностью не было суждено — тогда закладку шахты «Новая» начали, но грянули события по освобождению областей Западной Украины и Белоруссии, а после — почти без передышки — белофинны вероломно взломали границу на севере, — разразилась затяжная «финская кампания».
Синие морозные тени на снегу за кустами сирени, облепленными белыми шапками, за кольцевыми всхолмиями — очертаньями запорошенных цветочных клумб скверика — таяли и растворялись будто с неохотой: январский, с ледяным поземистым дыханьем день восходил нелегко, казалось, сознавая, что ничего хорошего, доброго он в общем-то не мог принести и подарить людям, этот очередной военный день, кроме тяжелых боев на бесконечно протяженном фронте от Кольского полуострова до Ростова-на-Дону, кроме смерти, разрушений, судорожно-напряженных вахт у станков в тылу, замороженно-пустынных деревень и городов на огромных просторах России. Многое знал он, Куропавин, о многом догадывался там, в Свинцовогорске, однако за эти две недели, добираясь в Москву, вдосталь насмотрелся: станции, забитые эшелонами — с войсками, госпиталями, заводским оборудованием, разбросанные на тысячи километров «пятьсот веселые» поезда — длинные, из разномастных теплушек, с эвакуированными людьми, а ближе к Москве и вовсе — разбитые, в руинах поселки, города, вокзальные постройки.
