И все же где-то под Солонцовкой сгинул он в безвестье — грабители подстерегли, убили, забрали и деньги, и пароконку с жиденькой поклажей сырых кож и хрома, притрушенных охапкой сена. Труп Посохина в степном ярку отыскали нескоро, привезли разложившимся, дурно смердившим, и воронье успело надругаться непоправимо.
Ушел в чоновцы Садык, — отряд «Беркут» принял его. На добротной киргизской некрупной, выносливой лошади явился Садык в отряд, «конфисковав» ее из конюшни Посохина. В кирпичный дом, который рядом с их мазанкой казался невиданным дворцом, княжескими палатами, не без робости ступил Садык Тулекпаев, намереваясь по чести предупредить хозяйку Капитолину Петровну, что возьмет из конюшни лошадь, а придет срок, «защитит революцию», меринка вернет. Нашел ее в кабинете мужа, устеленном по полу шкурами, стены увешаны ружьями, диковинными чучелами птиц, рогами диких зверей; после убийства мужа Капитолина Петровна одевалась в темное, траурное, сдала и внешне — уже не была прежней, белотелой и шанежно-сдобной. Встретила строго, сидя за рабочим столом, заваленным бумагами, выслушала сбивчивые пояснения Садыка, побелев, вскинулась к висевшему ружью — стволы его витые, длинные, будто серебряные, — уже клацнула курками… Точно рысь, Садык рванулся навстречу, видя сверкающие стволы, нацеленные в упор; его удар по стволам, оглушающий выстрел, звон разбитого, посыпавшегося стекла слились. Царапалась, кусалась Капитолина Петровна в яростной борьбе, стенала, и все же Садык связал ременным недоуздком руки и ноги, привалил на диванчик и, сняв со стены берданку, размашисто карандашом вывел на счетоводной раскрытой книге:
«Лошать и винтопка визял для революции Садык Тулекпаев».
Возвращался Садык к Балгыну на меринке, держался ближе к предгорьям, подальше от случайности, а буде что — так уйти, ускользнуть на выносливом, крепком посохинском меринке. За плечами — винтовка, патронташ опоясывал полушубок, в тороках привьючен за месяц скопленный паек: банки гороха, фунтов десять муки, кусок вяленой баранины — щедрый, царский дар; к тому же в тряпице розоватые сладкие комочки еримчика — лакомство для сестренки, брата и старой матери.
В белой коловерти наткнулся на мазанку, разом отметив ее нежилую холодность, заброшенность, стылую темень в забитых снегом квадратиках-окошках, — никто не откликнулся, не отозвался. Привязав лошадь к стойке разоренного навеса, кинулся в дверь мазанки, распахнул, толкнул вторую, тоскливо скрипнувшую, и остановился как вкопанный. В темноте, пробиваемой угасающим светлячком жировой плошки на глинобитном полу, у передней стены, на подушках, под ватным одеялом — человек, тускло, чуть живо, возгорелись глаза, и тотчас тихий, еле слышный голос коснулся слуха:
— Сынок… сынок приехал. А в доме пусто. Голод. Огня нет… детей нет… Сама тоже… умираю…
Он задохнулся, слезы перехватили горло, но он пересилил себя.
— Апа, сейчас будет огонь, будет тепло… Сейчас! — Он в суетливости сорвал с плеча винтовку, приткнул к примороженной стене, расстегнул патронташ, ринулся назад из жилья.
Вскоре в печурке, давно не мазанной, обшарпанной, растрескавшейся, со старой золой на поде, затеплился огонь, затрещал, облизывая заснеженные дрова, — он показался Садыку спасительным. Смоляной щекотливо-едкий дымок пополз из щелей закопченной печурки, наполняя мазанку живым духом.
Потом, внеся с улицы торбу, он принялся раскладывать перед матерью привезенные подарки, втайне надеясь, что та загорится, жизнь всколыхнется в ней, мать поднимется со своего холодного и неуютного ложа, примется стряпать, печь, и он, выкладывая свертки, скороговоркой пояснял, что это такое, не сознавая, что роковой исход неизбежен, что смерть неотразимо встала у ее ложа, что он, Садык Тулекпаев, не только опоздал, не увидит брата и сестру, но и ничем уже не поможет матери, не отвратит совсем близкий удар.
Угасающим голосом, в котором Садык порой не различал слов, не улавливал смысла, — сознание ее, верно, путалось, проваливалось, — она рассказывала, как умерли ее последние дети, говорила, кажется, чтоб он уезжал, уходил отсюда, из заколдованного шайтаном места. А он чувствовал странное, необоримое состояние, какое-то точно бы раздвоенное: знал, что это все реально с ним, что он в родной мазанке, рядом мать, и вместе — как бы все только снилось, мерещилось, в теле словно бы какая-то дремотная тягучесть, она давила, прижимала к глиняному полу, растворяла и ослабляла разум. И, пытаясь думать, что такое происходит с ним от тепла, чада, заполнявших сумрак мазанки — он ведь тоже промерз в дороге и отходил, оттаивал, — напрягался, стараясь уловить вялый и гаснущий голос матери.
