– И так постоянно, – повернулась соседка к моей матери – все выбрасывает, ничего не интересует её. Вот думаю, может сходить доктору показать?
– Да брось, придет время, заиграет. Все по-разному развиваются. Я вон книгу читаю про детей, там пишут, что некоторые в три года только говорить начинают. И ничего, вырастают нормальными здоровыми людьми. В остальном у нее как, все нормально?
– Вроде бы да.
– Ну вот.
Не знаю, зачем, но я повернулся к Латифе и стал легонько касаться её плеча игрушкой. Может, все потому, что родители ждали от нас какого-то взаимодействия, а я решил не разочаровывать маму и показать свою коммуникабельность. Мне подумалось, настоящий ребенок мог бы вполне проявлять общение таким вот образом. После нескольких прикасаний, Латифа вдруг повернулась ко мне и:
– Тупой ты придурок, убери от меня свою гребаную погремушку, иначе я запихну тебе её в задницу.
От изумления игрушка выпала из моих рук.
Я огромными глазами смотрел на Латифу, не веря услышанному.
– Ты разговариваешь!? – выкрикнул я.
– Твою же мать! – теперь огромные глаза были у нее. – Ты тоже перерожденный?
Со стороны наше общение звучало, как детский лепет. Родители засмеялись, умилившись нашим контактом.
– С ума сойти – сказал я.
– Черт, если ты взрослый мужик, какого хрена делал с моим плечом?
– Играл роль младенца. Тебе бы тоже не помешало, твоя мать уже переживает.
– Плевать я на нее хотела, она не моя мать.
– В смысле?
– Что, в смысле? В коромысле! Не тупи. Эта баба родила ребенка, а я застряла в его теле. Мой тебе совет, как можно скорее учись ходить и сваливай отсюда.
– Зачем?
– Ты ведь еще не крещенный, угадала?
– Предположим, а что?
– Хочешь узнать, что случится, когда тебя крестят?
Я взглянул на родителей, которые о чем-то говорили, наблюдая за нашим общением.
– И что же? – спросил я.
– С месяц назад
– А остальные?
– Молчали. Видать, и вправду впервые живут. Я то обрадовалась: брат по несчастью, будет теперь с кем потрепаться, чтоб умом не тронуться. А потом его крестили.
– И что произошло?
– Не стало его нахрен. Малец остался, а строитель в нем умер.
Латифа забавно трясла ручками и мило вякала в понимании родителей, что вызывало у них только улыбку.
– Видела его потом, но он уже не отвечал мне – продолжила Латифа. – Только мямлил что-то. Я потом долго над этим размышляла. Думаю, когда ты умираешь, твоя душа переходит в новорожденного. А когда его крестят, душа, так сказать, очищается от прошлой жизни и живет теперь новой. Поэтому, не знаю, как ты, а я планирую свалить, как только на ноги встану.
– Постой-ка – проговорил я, какое-то время переваривая тревожную информацию. – Она не твоя настоящая мать?
Я указал рукой на соседку.
– Ты смотри, – сказала соседка моей матери – наверное, что-то о нас говорят.
– И как это до тебя дошло? – Латифа развела руками, обращаясь ко мне. – Пока жил в теле младенца, отупел до его уровня? Моя настоящая мать живет в Польше, и, наверное, с горя убивается последние полгода. Уверена, она меня примет, когда выслушает. У тебя то остались родственники в той жизни? Есть, к кому вернуться?
– Это и есть моя жизнь! Я прожил тридцать лет, пока мне не прострелили череп. А очнулся в послеродовой, в своем же теле, только детском.
– Твою мать. – У Латифы было не менее удивленное лицо, чем у меня после её рассказа. – Просто вынос мозга.
– Точнее не скажешь. Хуже наказание сложно придумать.
– Ты совсем идиот? Не догоняешь, как тебе повезло? Да я бы все отдала, чтобы заново начать свою жизнь. У тебя есть возможность что-то изменить, исправить ошибки, улучшить свое будущее.
– И все это успеть до крещения? Интересно, как? Не подскажешь способ?
– Дылда взрослая. Придумай что-нибудь. Или не придумай. Мне плевать. У меня то есть план.
– Дерьмо твой план. Ну, сбежишь ты от мамки во дворе. И куда потом?
– Чем дальше, тем лучше. Главное, из города свалить. А там кто-нибудь, да приютит. Хоть детский дом. Все лучше, чем помирать. А как подросту, найду способ свалить в Польшу к маме.
Мне вдруг стало жалко маму Латифы. Не ту, что в Польше, а эту, которая стояла рядом с моей. В глубине души я пожелал, чтобы она крестила дочурку как можно скорее, пока та не научилась ходить. Ничего не имел против Латифы, но страшно было представить, что творится с сердцем женщины, чей ребенок бесследно пропал во время прогулки. Никому бы такого не пожелал.
