– И смех, и чудо, – не уступал Василий Кузьмич и добавил вполне серьезно: – Посади рядом на гнездо курицу и… пиявку. Смехота! Может, у них заведующий пиявочной фермой есть?
Мы с Захаром Макарычем рассмеялись, а Василий Кузьмич и бровью не повел. Он так умел.
Наконец Захар Макарыч безнадежно махнул рукой, встал и полез в челнок смотреть банку.
– Живые оба, – сказал он, вновь укладываясь рядом со мной.
Некоторое время мы лежали молча. Меня начало клонить в сон.
Но Захар Макарыч заговорил с Василием Кузьмичом:
– Комбайны-то отремонтировали в колхозе?
– Комбайны? Нет. Два стоят верблюдами.
– А что так?
– Почем я знаю? Говорят, запчастей нету. Вот и стоят.
– Вам что же: дядя будет убирать? Июль на носу.
– Может, и дядя. Мало ли какие «дяди» к нам приезжают убирать… Таких комбайнеров, как ты, Захар, теперь нету у нас. Нету.
Видно, это польстило Захару Макарычу. Он спросил:
– Аль вспоминают?
– А как же! Чудак ты, Захар, право. Тебе до всего было дело. Это, брат, редкая штука – до всего доходить. Я вот, к примеру, не могу, не способен. Мне птицеферма – главный вопрос.
– А как ты туда попал?
– Как? Очень даже просто… Дохнут и дохнут куры – яиц нету. Дохнуть перестанут – опять яиц нету. Тыщи цыплоков привезут с инкубаторов – подохнут, как мухи осенью. Опять везут… Кого ни поставят руководить – куры яиц не прибавляют. А план давай! И маслом выполняли за яйца, и мясом – покупали на стороне… Было дело… Да… И говорит мне Домаха моя: «Может, ты взялся бы за курей: смотреть тошно на всю эту гармонью». Подумали-подумали мы так, и пошел я в правленье. Говорю председателю: «Чего кур гробишь? Разума не хватает? Человек ты представительный, ученый, все умеешь, а курицу за вошь считаешь». Как он вскочит! Как он распалится! «Ты, говорит, критикан!» Это я-то «критикан». «Вы, говорит, только и умеете подсиживать да шептать за углом». Говорю ему: «Я тебе не за углом, а в лице членов правления». – «Указывать вас много, а делать некому. Возьмись сам да и подыми ферму на высоту». – «На высоту? – спрашиваю. – На высоту не могу, а на середину можно». Тут, конечно, все посмеялись, а председатель спрашивает с сердцем: «Ты, говорит, в цирк пришел или в правленье?» Отвечаю ему: «В цирке таких курей не держат». Опять смеются, которые посмелее. Та-ак. А сидел тут в уголке незнакомый парнишка в кепочке и в очках (сперва его не заметил). Встал он, подошел к председателю и вежливенько так поясняет: «А может, этот человек и есть тот самый, кого нам нужно». Уж потом я узнал, что парнишка тот вовсе не парнишка, а зоотехник из района новый. Да. Только, конечно, прогнал меня председатель: «Иди, иди своей дорогой». Я ему возьми да и скажи: «Так-то и я тебе, Григорь Палыч, могу сказать». Тут уж не до смеху всем: испугались. А зоотехник на меня смотрит и смотрит, так сурьезно смотрит… Ну, я и ушел домой. А утром они ко мне: сам председатель и тот парнишка-зоотехник – Сережей его теперь зову. Ух, молодчина! Ух, мозгун! Ну, пришли… Слово за слово. Рассказывать тут нечего: сами назначили мне чин. И оказался я на птицеферме, заведующий.
– Самозванцем! – удивился Захар Макарыч.
– Ага, самозванцем.
– Ну и что же?
– Вот и все. Работаю. В прошлом году выполнили годовой план по яйцам к первому июлю. За весь год дали два плана.
– А председатель как: сердится на тебя?
– Куда та-ам! Агнец! «Кузьмич да Кузьмич… Да не надо ли курям насчет витаминов – капуста есть лишняя. Может, хату тебе покрыть? Ведь худая». А мне, сказать по душам, не до хаты: хлопот полно. Когда был рядовым, все было просто, а теперь вот… – Василий Кузьмич вздохнул. – Как там убирают хлеб, чем убирают, кто убирает – ничего не знаю: птицеферма – главный вопрос на Земле.
– А отчего же тебе теперь плохо? – спросил Захар Макарыч. – Все налажено, перед начальством в почете, в активе ходишь.
– Хожу-то хожу, слов нет. Ну… с председателем райисполкома нелады у меня.
– Ого! – воскликнул Захар Макарыч. – Эка хватил.
– И доси косится, – продолжал Василий Кузьмич. – Был бы он, скажем, плохой человек – наплевать мне, пусть дуется, а то ведь… вроде бы он ничего себе… Ну да ладно – толкач муку покажет.
– А что случилось? – спросил я. – Может, расскажешь, Василий Кузьмич?
– Да оно как-то и рассказывать про это неудобно.
Захар Макарыч подбодрил:
– Почему неудобно? Сам говоришь: «В поле две воли, а на воде вдвойне». Валяй. Чего там «неудобно».
