– Нет, – отвечаю. – Мы напахали шестьсот.
Тут она ухватилась за голову и, скажи, ну прямо пропела, как Сильва:
– Ой, ой, ой! Третья цифра получается!
– А что ж, – подтверждаю, – и получается. Один пашет, а трое учитывают. А вам, как я понимаю, требуется не то, сколько я спахал, а то, кто обо мне правильную сводку дал.
Посмотрела она на меня критически и возражает:
– Мне сейчас не до рассуждений.
Я это присматриваюсь на ее руки и вижу: пятнышко на среднем пальце вдавлено и чернильное окружье вокруг этого пятна. Пишет много, думаю про себя. И ручка не совсем удовлетворительная – пачкает. Разговариваем мы таким манером, а я тем временем трактор лажу. Неполадки, к счастью, оказались пустяковыми – отказали две свечи. Я одну „на разрыв“ поставил, другую заменил. И делаю вид, что мне надо ехать. В заключение говорю ей:
– Никому дела нет, как я спахал. А вот спрошу-ка вас: почему у меня на плуг каменюка в три пуда навалена?
– А ведь и правда! Зачем? Отвечаю ей:
– Хоть вы и не заметили той каменюки, а она является фактом. Плуга нет настоящего на „ХТЗ“. Половина тракторов этой марки не пашет зяби по этой причине. Вот это – плуг старый, ему в субботу сто лет: не навали груз – не спашешь. А я ухитряюсь давать качество.
Тут я завел трактор и поехал. Оглянулся назад: стоит она и вслед мне смотрит. Право слово, мне даже жалко ее стало: может быть, думаю, человек учился в институте, а пропадает ни за грош. И на каменюку внимания не обратила, и глубину не смерила. Не укорила, не похвалила. Одним словом, отставший от жизни человек». Степа безнадежно махнул рукой.
– А как ее фамилия? – спросил Федор Иванович.
– Неизвестно. Прозвали ее в отряде «Сильва».
– И не видел ее больше ни разу?
– Нет. А хорошо бы увидеть. Где-то она теперь.
– Кто ж ее знает, – ответил Федор Иванович. Он помолчал немного и сказал: – Да-а… Плохо, Степа, если такие «Сильвы» иногда попадают «по разверстке» в МТС. Женского они рода или мужского – все равно плохо.
– Я так понимаю, – сказал Степа, – партия говорит, чтобы агрономов из канцелярии – в поле! А какой-нибудь начальник сидит и соображает: «Себе-то надо оставить хороших, а „Сильву“ – в поле».
– Возможно, – неопределенно сказал Федор Иванович.
Оба помолчали, прислушиваясь к звуку трактора «У-2» (на нем работал подсменный Степы), но оба, видимо, думали об одном и том же.
– А эта девочка, что из института недавно приехала, как она? – спросил Степа.
– Тося?
– Ага. Выйдет из нее агроном? Больно уж она молода. Прямо девочка.
– А тебе сколько лет?
– Мне? – удивился Степа. – Двадцать три!
– И ей – двадцать три: ровесники.
– Ишь ты! А вроде бы совсем молодая.
– Я тоже был молодым агрономом. Как и Тося… Степа смотрел на Федора Ивановича и никак не мог себе представить его молодым, да еще таким, как Тося. Он снова надвинул козырек на глаз, ухмыльнулся и сказал:
– Э, нет! Не такой вы были, Федор Иванович, как Тося. Вы вот сидите и обсуждаете со мной «Сильву» и все прочее. Одним словом, душевный разговор. А спаши я плохо – вы мне душу вытрясете.
– Помнишь все-таки?
Оба улыбнулись, вспоминая какой-то случай «с вытрясанием души».
– Кончишь сегодня рыхлить кориандр? – спросил Федор Иванович.
– Надо бы кончить.
– Перед вечером пришлю для проверки Тосю.
Тося быстро шагала через картофельное поле. В короткой юбке, в синей кофточке-безрукавке, без чулок – в одних сандалиях, загорелая, невысокая, она издали и вправду казалась Федору Ивановичу девочкой. Она, запыхавшись, подошла к нему и горячо заговорила:
– Федор Иванович! Через паровое поле была когда-то дорога. Ее вспахали. Теперь там надо было заборонить. А они никак не хотели проборонить дорогу. Никак не хотели! А она засохнет глыбами – нельзя будет сеять.
– Кто они?
– Да трактористы! Я говорю – надо. А они говорят, указания не было. Я говорю, даю вам указание – заборонить. Смеются. «За так, – говорят, – ради уважения можем сделать, но – после». Я доказывала, доказывала, а потом рассердилась и сказала: «Совести у вас нет. Народ за каждый куст картошки болеет душой, а вы целый гектар губите».
– Так, так! Отлично, Тося!
– А потом села рядом с трактористом на крыло трактора и прямо говорю: «Поехали!»
– Ну и что же? Поехали?
– Заборонили. – Она обмахнула лицо платком. – Заборонили, – повторила она. – Только если так всегда будет, то это невыносимо.
– Откуда такая мрачность? – спросил Федор Иванович, и в глазах у него мелькнула улыбка.
– Вот вы говорите – «непримиримость – главное достоинство агронома». Это легко сказать. А они не слушают. «Девчо-онка!» – протянула она иронически. – Это очень, очень трудно – быть молодым агрономом.
Тося заметила искорку улыбки Федора Ивановича, и губы у нее задрожали.
– Вот и вы смеетесь, – обиженно сказала она и отвернулась.
Плечи ее вздрогнули. – Каждый день, каждый день… – но что Тося хотела сказать, было непонятно: слезы не давали ей говорить.
«Плачет, – подумал Федор Иванович. – Или уж и в самом деле не женская эта работа – агрономия?»
– Ну полно, не надо расстраиваться, – утешал он. – Непримиримость – непримиримостью, а реветь-то не надо.
