– Ну, хватит балясы точить! – почти мирно заговорила Домна Васильевна. – Давай на работу, а я Леньку в ясли занесу.
Игнат посмотрел на меня и сказал, будто отвечая жене:
– Не думал сегодня на работу.
– Да ты что? С ума сошел? – крикнула она. – У меня, у женщины, триста трудодней, а у тебя сто сорок! Ты что, хочешь меня осрамить? Куда ни пойди, все – «летун» да «шатай-валяй»… А ну-ка, одевайся! – Она решительно подошла и без труда сдернула его с кровати. – А ну, иди запрягай!
– От чертова баба! – сказал Игнат и, видимо ничуть не обидевшись, стал обуваться, затем умылся, и вскоре мы вышли с ним вместе.
Три дня промучился со мной Игнат на апробации, но – что интересно! – исполнял все точно и аккуратно.
А бригадиры и председатель продолжали обсуждать, что делать с Игнатом.
На любой работе он дольше недели не выдерживал и просил другую: на вывозке навоза у него «рука развилась», на сенокосе – «нога отнялась», на тракторном прицепе – «дых сперло от пыли», даже на апробации – «голову напекло» и «нервы не держут». «Нервы, говорит, нужны крепкие. А ну-ка сноп обмолотится или развяжется – вот и беспокойство целый день. Мне нужна работа покойная».
Собственно говоря, он ежедневно на работе и вполне понимает, что – по уставу – его исключить не могут, но заработки его слабые, половинные: полтрудодня ежедневно вкруговую не выходит. «И кому какое дело, – говорит он, – сколько я зарабатываю! А может, мне и этого за глаза хватает».
Вывести Игната из терпения совершенно невозможно, его, как говорится, «ни гром, ни райком» не растревожат. Он иногда поет под балалайку песни – грустные или веселые, смотря по настроению. О музыке поговорить любит и иногда скажет:
– Гармонь у меня «трехтонка» и «грамматика» с заемным басом.
– Что она у тебя – автомашина или книжка? – удивился я как-то.
– В музыке тоже понятие надо иметь, – объясняет Игнат, – «трехтонка» – это в три тона играет, а «грамматика» – это такой лад, грамматический называется.
– Хроматический.
– Вряд ли! – сомневается он. – Все настоящие гармонисты так говорят.
Переубедить его нет никакой возможности: он не спорит, но и не соглашается, оставаясь при своем мнении. Еще в школе, малышом, он сказал учительнице: «Без тебя знаю». А все оттого, что рос единственным сынком, всегда только и слышал, что «умница», да «молодец», да «не тронь топор», «не хватай молоток», «поставь ведро! Сами воды принесем», и ничего ему не приходилось делать: «Сами сделаем. Играй, Игнатка!» Так и привык. Люди стали комбайнерами, бригадирами, трактористами, агрономами, а Игнат – с балалайкой. Так и пошла по колхозу пословица: «Работает, как Игнат с балалайкой».
Ну, это все дело прошлое: год от году Игнат все-таки работает лучше, все-таки минимум стал вырабатывать, хоть и с натяжкой. Однако уважения колхозников все равно нет. Да и какое может быть уважение к человеку, который дальше минимума не идет! А между прочим, Игнат обладает довольно трезвым рассудком и шутку отколоть любит такую, что запомнится всем надолго; шутит он чаще всего загадками, так, что спервоначалу и не поймешь, и при этом не ждите от него улыбки: лицо не изменится ничуть, останется таким же спокойным, как и всегда, а улыбнется он только после, иногда даже через несколько дней.
Вот, например, какой получился у него случай с плотником Ефимычем, с которым у Игната были всегда хорошие отношения.
Убило громом свинью у Ефимыча. Конечно, в доме – горе. Собрались и соседи и дальние односельчане, набились во дворе, ахают, сожалеют, сочувствуют:
– Эх, какая свинья-то хорошая была!
– Ай-яй-яй! Еще бы две недельки – и колоть можно!
– Убытки-то, убытки-то какие, Ефимыч!
Сам Ефимыч в горестном виде в сотый раз пересказывает, как он стоял около свиньи, как «оно ахнуло, треснуло, разорвалось» около него, как он сперва оглох и что-то «долго пищало в ушах, а потом отлегнуло». А Игнат слушал, слушал, да и говорит:
– Плясать надо, а не плакать.
– Что ты – с ума сошел? – рассердился Ефимыч. Старуха Ефимыча плачет.
– Бессовестный! У тебя соображение есть или нету? У нас горе, а ты «плясать».
– Иди со двора! – зыкнул могучим басом Ефимыч. – Сам в четверть силы работаешь, да хочешь, чтобы и у других живности не было.
Игнат ушел.
Так расстроенный Ефимыч и не сообразил, что ведь могло ж убить его, а не свинью, что стоял-то он рядом с нею. С тех пор старик остался в обиде на Игната и никогда с ним не разговаривал.
Друзей у Игната совсем не стало, к тому же жена пилит и пилит ежедневно. И решил он уходить в город, но неожиданно, будто бригадир Пшеничкин следил за его мыслями, вызвали Игната в правление. С первого зова он, конечно, не пошел, а сказал посыльному:
– Сперва пусть скажут, по какому делу. Посыльный вернулся и сообщил:
– На постоянную назначают.
– Пущай скажут, на какую, а я тогда подумаю: идти или нет.
Но все-таки со второго зова Игнат в правление пошел – уступил. Как уж они там решили, не знаю, но только Игнат встретился мне сияющий.
