– Товарищ секретарь райкома! Слишком мне тяжело сознавать, что я имею три выговора… (В этом месте он чуть-чуть взвыл.) Я понимаю, что четвертый выговор столкнет меня с кривой. Со всей ответственностью беру на себя колхоз, и, я думаю, выправлю его, и вправлю ему линию в передовые…
Иван Иванович, не ведая дипломатии, сказал:
– Мне кажется, что чистосердечное признание своего положения прибавит вам силы.
Все! Для Прохора Палыча было все-все понятно.
А Иван Иванович сомневался, что-то его скребло внутри.
Недошлепкин так разукрасил Прохора Палыча на общем собрании колхоза, так расхвалил, такие гимны пропел его талантам, а Никишка Болтушок такую речь закатил, что даже шапку потерял и ее растоптали в лепешку, – так они оба воспевали Прохора Палыча, что того и в колхоз приняли, а потом и председателем выбрали.
Так Прохор Палыч занял свой семнадцатый пост и стал семнадцатым председателем в колхозе, а отсюда и полный титул пошел: «Прохор семнадцатый, король жестянщиков».
Теперь уж я видел Прохора Палыча почти ежедневно. Мы все ближе и ближе сходились с ним и наконец сошлись настолько близко, что он однажды мне сказал:
– Фу ты! Обязательно ему надо культивировать пар за двенадцать-пятнадцать дней до сева! Небось и после закультивируем – денька за два-три.
Я возражал, горячился, целую лекцию об озимых ему прочитал, книгу академика Якушкина ему совал в руки.
– На, прочти!
– Лично я не видал твоего Якушкина. Я, Самоваров, думаю, – за два-три дня.
Я не сдавался.
– Не позволю! (Это я-то так позволил себе сказать Прохору Палычу. И откуда смелость взялась!)
– Что-о-о? – закричал он. – Пошел к черту, химик!
– Не оскорбляйте! А он отвечает:
– Характер у меня такой прямой. Как штык. Помогать – вас никого нету, а раздражать человека у руководства вы можете.
– Да я же и хочу помочь вам понять агротехнику!
– Пошел бы ты с такой помощью! У меня свиньи дохнуть начали, а тебе вот выложил: за пятнадцать дней! Тьфу!
– Вы ж, – говорю, – не понимаете агротехники! Нельзя так!
Прохор Палыч отвернулся, не желая продолжать разговор, и куда-то в сторону буркнул:
– Столько, сколько ты знаешь, я давно забыл больше.
Что должен делать после этого агроном? Конечно, ехать в район.
Запрягли Ерша в линейку, приезжаю к Недошлепкину. Так, мол, и так, говорю, ничего не понимает, оскорбляет непотребными словами… Угробим осенний сев.
– А вы добейтесь своего, – отвечает Недошлепкин, – и закультивируйте, если действительно надо! Если же можно обождать дня два-три, то уступите по-человечески! У Самоварова мало опыта в руководстве колхозом, ему надо помогать. Правда, прямота у него в характере есть, за словом в карман не полезет. Постарайтесь помириться с ним, он человек сходчивый и самокритичный.
– Так он же меня слушать не хочет!
– Постарайтесь сделать так, будто между вами ничего не было: общее колхозное дело дороже личных отношений. Мы, безусловно, должны забывать все личное.
Ехал я обратно тихонько, шажком и пробовал пробрать себя самокритикой до корней, но, как ни бился, даже Ерша останавливал несколько раз, ничего не получилось. Наверно, все-таки не освоил самокритику на всю глубину. Тут бы и надо мне Недошлепкину сказать: «Признаю ошибку!», потом приехать в колхоз и – к Прохору Палычу: «Признаю», и руку ему подать: «На! Держи! Навечно! Пошли мировую выпьем по двести!» А вот не умею. Но зря! Именно тогда бы меня подняли на щит и говорили бы: «С таким работать можно – сходчивый и самокритичный агрономишка».
Пар все-таки закультивировали: воровским путем, ночами.
А еще раньше, весной, получилось даже чище. Приезжаю в бригаду, а там сеют кормовую свеклу. Не там сеют, где намечено производственным планом, – не по глубокой зяби, а по весновспашке.
– Кто позволил? – спрашиваю я.
– Председатель приказал, – отвечает бригадир Пшеничкин. – Целый час спорил с ним. Тьфу!
Смотрим, Прохор Палыч мчится к нам: жеребец – в лентах, тарантас – в ветках. Подъезжает и сразу грозно:
– Почему простой механизма допущен?
– Я запретил, – говорю.
– Тебя убеждать надо или не надо?
– Говорите!
– Как ты думаешь, – снисходительным тоном начал он, – ходить женщинам полоть – лучше за три километра от села или за полкилометра? Тут, – потопал он ногой по земле, – тут – полкилометра, а зябь – за три километра. В организации труда ты что-нибудь смыслишь или нет?
Я стараюсь объяснить ему поспокойней:
– По весновспашке свеклы не будет. Не бывает никогда хорошей свеклы по весновспашке нигде, а у нас, в засушливом районе, никакой свеклы на этом месте не будет. Не взойдет она, и полоть-то нечего будет.
Пробовал растолковать, как устроено семя свеклы, говорил, что всходы ее очень слабые, рассказал, сколько воды требуется для семени свеклы, но Прохор Палыч до конца не дослушал, подошел к трактористу и сказал:
– Я думаю, сеять будешь.
– Нет, – вмешался я, – сейчас надо ехать на зябь и посеять там.
– Ка-ак? – вскричал Прохор Палыч. – Подменять руководство? Кто позволит? Приказываю!.. А из тебя, – обратился он к трактористу, – щепки сделаю! А тебя, – повернулся он к бригадиру, – как бог черепаху! А… – и он круто повернулся ко мне.
