И Митрофан Андреевич принялся «давать». Он рассказал о плане Волго-Дона, остановился на учении Вильямса, загнул о происхождении жизни на земле по двум гипотезам, коснулся трактора и описал все детали его по косточкам: лишь бы Алеша спал подольше. О работе своей бригады он почти ничего не говорил, но все, кто еще не успел заснуть, слушали его с удовольствием, а многие даже проснулись. Алеша спал сном праведника до двух часов ночи. Наконец Катков закруглил:
– И так, на основе мичуринского учения, моя бригада и работает. Все!
– Весь высказался? – спросил Прохор Палыч.
– Могу и еще, но уморился, – ответил докладчик и с сожалением посмотрел на кудри Алеши Пшеничкина, раскинувшиеся по полу.
– Следующий!
Уже перед рассветом, когда загорланили по всему селу третьи петухи, приступили к разбору заявлений. Прохор Палыч обратился к бодрствующим:
– Будите! Начинаем заявления.
– Да какие же заявления? Рассветает!
– Хоть десяток, а разберем. Будите!
Народ зашевелился, закашлял, закурил, раздались сонные, но шутливые голоса:
– Вставай, Архип, петух охрип! Белый свет в окне, туши электричество!
– Аль кочета пропели? Скажи, пожалуйста, как ночь хорошо прошла! Можно привыкнуть спать вверх ногами.
– Завтра работнем, ребятки, спросонья!
– Не завтра, а сегодня.
Рявкнул колокол. Прохор Палыч объявил:
– Первые заявления разберем от Матрены Чуркиной. Просит подводу – отвезти телушку в ветлечебницу. Читай подробно! – обратился он к счетоводу.
– Чего там читать! – сказал спросонья Катков (он тоже чуть-чуть прикорнул перед светом). – Чего читать? Телушка месяц как скончалась.
– Как это так? – спросил председатель, синий от бессонницы.
– Да так – подохла. Покончилась – и все! Не дождалась.
– Как так скончалась? Заявление подала, а померла… То есть того… Зачем тогда и заявление подавать?
– Не Матрена, а телушка, – вмешался Пшеничкин.
Но Прохор Палыч смутно понял, что в результате ночных бдений у него вроде все перепуталось.
– Ясно, телушка, – продолжал он, поправляясь. – Товарищи! Телушка до тех пор телушка, пока она телушка, но как только она перестает быть телушкой – она уже не телушка, а прах, воспоминание. Товарищи! Поскольку телушка покончилась без намерения скоропостижной смертью, предлагаю выразить Матрене Чуркиной соболезнование в письменной форме: так и так – сочувствуем…
Алеша Пшеничкин не выдержал и крикнул:
– К чертям! Матрене телушку надо дать из колхоза: беда постигла, а коровы нет!
– Сочувствую! Поддерживаю, – ответил Прохор Палыч, – но без санкции товарища Недошлепкина не могу.
– Всегда так делали, всю жизнь помогали колхозникам в беде! – горячился Алеша. У него, и правда, почти вся жизнь прошла в колхозе. – Всегда так делали, а при вас – нельзя. Жаловаться будем в райком!
– Жаловаться в райком! – повторил Катков.
– Жаловаться в райком! – поддержал Платонов.
– Жаловаться в райком! – крикнули сразу все, сколько было.
Прохор Палыч громко зазвонил колоколом, восстановил порядок и спокойно сказал:
– Жалуйтесь! Попадет жалоба первым делом товарищу Недошлепкину, а я скажу ему: «Вашей санкции на телушку не имел». Все! Этим меня не возьмешь! Давай следующее заявление! Читай! – скомандовал он счетоводу.
Степан Петрович взял заявление из пачки, надел очки на кончик носа и приспособился было читать, но вдруг прыснул со смеху, как мальчишка, и сказал:
– Извиняюсь, нельзя читать! Невозможно, Прохор Палыч. Сначала сами прочитайте! Обязательно! Здесь для вас одного написано…
– Приказываю:
И Прохор Палыч откинулся на спинку кресла, а от досады и на телушку, и на бригадиров, и на всех сидящих здесь решил про себя: «И слушать не буду: пусть сами разбирают! Посмотрим, как без руководства пойдет заседание: раскричатся, да еще и передерутся. Не буду и слушать!» И правда, он сперва не вслушивался, а счетовод – шестнадцать председателей пережил – не стал возражать и читал:
– «Ко всему колхозу!
Мы, Прохор семнадцатый, король жестянщиков, принц телячий, граф курячий, и прочая, и прочая, и прочая, богом данной мне властью растранжирили кладовую и следующем количестве: „ко-ко“ – две тысячи, „бе-бе“ – десять головодней, „хрю-хрю“ – четыре свинорыла. И еще молимся, чтобы без крытого тока хлеб наш насущный погноить! И призываю вас, акурат всех, помогать мне в моих делах на рукработе в руксоставе! Кто перечит – из того дух вон! И тому подобное, подобно, подобно…»
– Сто-о-ой! – возопил Прохор Палыч.
Колокол звонил.
Народ встал на ноги и надевал шапки в великом недоумении от королевского послания. Только Петя Федотов сидел в уголке смирненько и, ничуть не улыбаясь, смотрел на происходящее.
– Что случилось? – спрашивали проснувшиеся.
– Где горит? – вскрикнул кто-то.
Прохор Палыч рванул бумажку из рук счетовода.
– Кто подписал? Дайте мне врага колхозного строя!
– Вы, вы… сами подписали! Ваша личная подпись стоит, – с напускным испугом говорил Степан Петрович. – Я же вам говорил, я предупреждал, я вас просил, но вы приказали. У вас же характер такой: сказал – крышка! Надумал – аминь!
