– Дурака не выправишь – это верно. И тут обидно не то, что он дурак. Обидно другое: ты ему говоришь, что он дурак, а он ни капельки не верит. – Он помолчал и добавил: – До общего собрания пайщиков как-нибудь дотянет, но не больше.
А Настя снова пошепталась с Анютой, и обе подбежали к нам. Но обратились они к Прокофию Ивановичу:
– А где Витя?
Прокофий Иванович резал сало на квадратики толщиной с большой палец руки и, пожевывая, ответил:
– Лошадь упустил. Отпрягал – убежала. Приедет. Куды ему деться?
Отошли они медленно: видно, приуныли. Но через несколько минут Витя вынырнул из лесной полосы, привязал лошадей к бричке, задал им корм и уселся на колесе с независимым видом. Девушки потянулись к нему и заговорили:
– Витенька! Ситреца стаканчик!
– Витя! Пару «Ривьер» от имени девичьего населения!
– Сперва поесть надо. Умаялся.
Торговля прекратилась совсем. Дед Затычка спал около фургона. Ерофей Петрович разбудил его.
– Поехали!
– Куды? – спросил тот, не вставая.
– Домой. Дед Затычка поднял голову, посмотрел вокруг и сказал:
– Съездили бы во вторую бригаду. Все равно завтра тащиться.
– План, понимаешь, каб-скть, график.
– А там без табаку им теперь – график?
– Ну-с?
– Вот тебе и «ну-с». Налаживаю. – И он стал подтягивать чересседельник и прилаживать неказистую сбрую.
Тем временем Настя что-то шептала на ухо Вите, а тот кивал головой, посматривая в сторону фургона. Там уже сидел на своем месте дед Затычка, уже примостился позади, на приспособленном стульчике, сам Хвист, а тетя Катя еще не уселась.
Наконец дед Затычка поплевал на ладони, свистнул кнутом и крикнул:
– Впере-ед!
Лошадка потопталась на месте, натужилась, бедняга, и стащила с места странную повозку. И в то время, когда тетя Катя помахивала на прощанье рукой, а Хвист сидел надутый, как индюк, Витя перестал есть. Он быстро достал баян, растянул его и грянул веселую «частушечную». Настя и Анюта, подбоченившись, запели под переборы баяна:
Ерофей Петрович заерзал на стульчике, потом перегнулся на бок фургона и замахал деду Затычке. Что кричал, не было слышно, но ясно – он торопился отъехать.
Митрофан Андреевич встал, подошел к девушкам и сказал коротко:
– Спать! Отдыхайте! – Посмотрел на Настю и добавил: – Машину за народом надо прислать вечером.
Волей-неволей все подчинились бригадиру и разошлись по лесополосе. Автомашина уехала. Витя продолжал есть. А Митрофан Андреевич обратился к нему:
– Вечерком, Витя, вечерком поиграешь девчатам. Сейчас – спать.
– Безусловно, – согласился Витя.
– Лошадь-то как же упустил? – тихонько спросил бригадир, так, чтобы никто не слышал.
– Жавороночек бросился от коршуна под бороны. Я боялся: тронут – сомнут птичку. Ну и… отложил постромки. А Козарка хвост трубой – и вдоль яра… Поймал!
– Кого: птичку?
– И птичку, и лошадь. Птичку пустил… Дрожит в руках, бедняжка.
– А лошади полчаса без корма. Какой же им отдых так-то?
– А что ж: давить жаворонку? – удивленно спросил Витя.
– Да не-ет. Надо бы и птичку не давить, и лошадь не упустить.
– А-а! Попробовал бы.
– Ну, ладно. Пусть так. – Митрофан Андреевич вздохнул и неопределенно сказал: – Ох, Витька, Витька!
– Ну вот! Опять «Витька, Витька». Я же стараюсь.
– Да я ничего, – примирительно и даже с ноткой ласки утешил его Митрофан Андреевич.
Мы договорились с Митрофаном Андреевичем о второй половине дня. Ему – проставить вехи для начала сена на завтра, проверить работу тракторной сеялки на севе овса – остального времени еле хватит для повторного объезда поля и учета выработки за день каждым колхозником в отдельности. Мне – разбить под гнездовой посев два участка, расположенные близко отсюда, и выверить гнездовую сеялку на норму высева.
Митрофан Андреевич пошел к мотоциклу и вскоре умчался по шляху.
Стало тихо. Все отдыхали. Было слышно, как лошади жуют овес: «хр-рум», «хр-рум», «хр-рум»… За яром равномерно урчали тракторы. Я расстелил ватник и лег животом вниз, положив ладони под грудь, а щеку на рукав ватника: самое лучшее положение для отдыха в поле весной, когда еще земля не прогрелась по-настоящему. Немало молодых агрономов, по неопытности, ложились отдыхать на спину или на бок и потом отлеживались в больнице месяцами.
…Уже и дрема находила, когда я услышал тихий говор.
– От самой Польши? – спрашивал Витя.
– От самой Польши, – отвечал Прокофий Иванович приглушенным баском.
– А как же вы столько тыщ на конях проехали?
