Но, несмотря на утверждение Сучкова о народе, свертывающем шею «любому руководителю», Иван Степанович бессменно оставался председателем колхоза. Каждый год на отчетных собраниях его разбирали «по косточкам», ругали напрямик, обвиняли в смертных грехах – «сеет не то, что надо сеять», «денег мало дает на трудодень», «свиньи убыточны». Послушает иной раз такое кто-либо из районного руководства да и поставит вопрос в райкоме о переизбрании председателя. Так действительно и случилось однажды, когда сам Некрасов чуть-чуть не ошибся, но колхозники его поправили.
Дело было так. Приехал он на отчетное собрание. Сначала, как и полагается, сделал доклад о работе Иван Степанович. Потом критиковали председателя по всем швам. Сильно ругали! Видит Некрасов – недоволен народ. Открылись ему и недостатки, которых он не замечал раньше. Вот и поставил вопрос о замене председателя. Тут-то и началось.
– Кто имеет слово по вопросу о замене? – спросил председательствующий на собрании старший конюх Егор Ефимыч Ермолов.
Никто не отвечал. Молчали. А потом из заднего угла при общем молчании послышались громкие возгласы, совсем не относящиеся к повестке дня:
– Мишка!
– А?
– Ты быка загнал?
– Загнал. А что?
– Как что? Бык же.
– Ясно, бык.
– Кто имеет слово? – повторяет вопрос Егор Ефимыч. Он стоял за столом президиума, чисто выбритый, высокий, жилистый, очень крепкий, несмотря на свои полсотни лет, и ждал ответа. – Кто имеет слово?
В ответ – голоса:
– Покурить бы.
– Уши попухли от недокура!
– Перерыв! Надо перекур.
А от стены кто-то заговорил с этакой тонкой иронией:
– И что это у нас за председатель колхоза! На собрании – не покури, в клубе – не ругнись, в коровнике – фартуки белые на доярках. Тьфу!
– Конешно, перерыв надо, – перебил его другой голос без всякой, казалось, связи.
– Объявляю перерыв! – крикнул Егор Ефимыч густым басом, отлично идущим к нему.
Да и что оставалось делать председательствующему, если поднимается галдеж и никакого укороту сделать нельзя – хоть звонок разбей. Егор Ефимыч хорошо знал народ своего колхоза.
Почти все вышли из клуба, разбились на группы и разговаривали уже тихо. Потом от одной из таких групп отошел Митрич и направился прямо к Некрасову. Он подошел к нему и заговорил, отведя его чуть в сторону:
– Я прошу слова насчет председателя.
– Пожалуйста! Вот начнем сейчас – первым и выступите.
– Нет, я вам хочу сказать. Одному. – И, не обращая внимания на удивление собеседника, начал так: – Иван Степаныч – человек партейный. Знаем мы его с самого малу, с пастушонка. В подпасках он у меня ходил. Понимаете: сирота. – И замолчал, ожидая того, какое действие произведут эти слова.
– Таких биографий много, – сказал Некрасов. – Но надо смотреть, как руководит. Свиноводство-то в плохом состоянии? В плохом. В поле…
Но Митрич перебил без стеснения:
– Конешно. Географиеф таких много. И толк не из каждого выходит. – И продолжал начатую ранее речь: – Сирота, значит.
В комсомолах ходил – телят пас, до колхоза. В партию поступил, тоже до колхоза – на «фордзоне» работал в СОЗе.[1] А пото-ом уж, потом выбрали в председатели. Правильно: география его без образования. Но скажу: книжек у него полон дом. И такие толстючие есть – как саман. Прямо – саман!
– Да вы же сами уничтожили его своей критикой! – воскликнул Некрасов.
– Ну, что вам сказать! – воскликнул уже и Митрич, хлопнув руками по бедрам.
Подходили к ним поодиночке и другие. Прислушивались. Курили, конечно, весьма сосредоточенно. А Митрич, оглядываясь на подходивших, продолжал убеждать собеседника:
– Разве ж мы его изничтожили? Нет. Саду у нас сорок гектар: при ком посажено? Коровы: где лучше? А? Мы все это понимаем, видим. А раз видно, то чего об этом и говорить! Нечего об этом язык чесать.
– Вы же, вы сами ругали его десять минут назад, – обратился Некрасов к окружающим.
Все почувствовали некоторую неловкость. По взглядам было видно, что каждый так и думал: «А ведь и правда – сами же разделали Ивана Степановича под орех». И вот уже большинство собрания окружило Митрича и Некрасова. Лишь Иван Степанович не выходил из клуба, догадываясь, что разговор идет о нем, да счетовод из учтивости оставался с ним в помещении. От такого скопления свидетелей в разговоре «с глазу на глаз» Митрич постепенно терял дар речи, как и всегда: в этих случаях он мог сказать разве две-три фразы. И он сказал напоследок, незаметно перейдя на «ты»:
– Такое дело, понимаешь… Был у меня сын, Павел. Помер он – двое внучат при мне выросли. И мать ихняя померла. Помер. – Он прямо смотрел в глаза Некрасову и закончил: – А ведь я его раза два порол ремнем, Пашутку-то. Разве ж я его не любил… сына?
Общее молчание прорвалось сразу со всех сторон;
– Мы ругали, мы и уважаем!
– Не желаем менять Ивана Степановича!
– Только колхоз поднялся на ноги и – менять!
– Не на-адо!
Из зала клуба вышел счетовод и зазвонил колокольчиком, приглашая к продолжению собрания.
Входили, переговариваясь, балагуря, спеша докурить остатки цигарок, чуть задержавшись для этого в дверях.
В зале стоял шум. Казалось, собрание будет бурным.
