— Мандевиль, сэр, — вежливо отдавая честь, ответил матрос. — Вы должны меня помнить, сэр, — прибавил он доверительным шепотом, странно отдающим подобострастием, — мы вместе плавали на «Македонце». Тогда я носил эполет, сэр. Мы жили в одной каюте, помните? Я ваш старый сожитель — Мандевиль. — И он снова козырнул.
—
По-видимому, этот Мандевиль поступил во флот совершенным юнцом и дослужился до звания лейтенанта, как он и сказал. Но его сгубила водка. Как-то ночью он правил вахтой на линейном корабле, с ним случился припадок mania a potu[327] и он, не соображая, что делает, спустился вниз и улегся спать в своей каюте, оставив корабль на произвол судьбы. За этот непростительный проступок он был разжалован.
Будучи небогатым и не зная ничего, кроме моря, он поступил тогда в торговый флот в качестве старшего помощника капитана, но, так как приверженность к крепким напиткам не оставляла его и там, капитан снял его с должности во время плавания и разжаловал в матросы. После этого он в Пенсаколе [328] спьяна нанялся в военный флот простым матросом. Но все эти горестные уроки не излечили его. Не успел он пробыть и недели на «Неверсинке», как был обнаружен упившимся контрабандным спиртным. Его привязали к решетчатому люку и выпороли самым позорным образом на глазах у его старого друга и товарища, старшего офицера.
Все это произошло во время нашей стоянки, и в связи с этим стоит отметить, что, всякий раз как экзекуция производится в гавани, все посторонние удаляются с корабля, а часовым вменяется в строжайшую обязанность не давать чужим шлюпкам приближаться к кораблю.
Яркой противоположностью поведению Мандевиля, пытавшегося восстановить отношения со старшим офицером, несмотря на свою сильно подмоченную репутацию, явилось то, как повел себя другой представитель нашего экипажа, временно оказавшийся приблизительно в таком же положении.
Среди благовоспитанных юношей из кормовой команды был паренек лет шестнадцати, весьма приятный собой, с блестящими глазами, кудрявыми волосами золотистого оттенка и ярким, прямо солнечным цветом лица. Верно, это был сын какого-нибудь золотых дел мастера. Он принадлежал к тем немногочисленным матросам — грот-марсовые были особь статья, — с которыми я время от времени вступал в беседу. После нескольких дружеских встреч он стал совершенно откровенным и рассказал мне кое-что из своей жизни. В море таится какая-то сила, заставляющая людей пускаться на откровенности.
Не успели мы простоять и суток в Рио, как на лице этого парнишки, которого я буду называть Фрэнком, появилось непривычное выражение печали, смешанной с тревогой. Я спросил его, что с ним, но он предпочел уклониться от ответа. Не прошло и трех дней, как он неожиданно подошел ко мне на батарейной палубе, где я в это время прогуливался.
— Нет, больше я молчать не могу, — начал он, — мне нужен кто-нибудь, с кем бы я мог поделиться, иначе я с ума сойду!
— Что случилось? — встревожился я.
— Да вот что, посмотрите! — и он передал мне разорванную пополам страницу старой газеты «Нью-Йорк гералд», пальцем указав на слово в каком-то абзаце. В нем речь шла об отбытии из бруклинской базы транспорта с провизией для американской эскадры, находящейся в Рио. Палец Фрэнка упирался в определенную фамилию в списке офицеров и кадетов.
— Это мой родной брат, — промолвил он, — он, верно, был произведен в гардемарины, пока я плавал. Что же теперь делать, Белый Бушлат? Я рассчитал, что транспорт может прийти сюда со дня на день. Брат увидит меня, он теперь офицер, а я жалкий матрос, которого в любой момент могут выпороть у него на глазах. Господи, господи, Белый Бушлат, что мне делать? Убежали бы вы на моем месте? Как по вашему, есть ли малейшая возможность дезертировать? Не хочу, чтоб он видел меня в этой
— Боже ты мой, Фрэнк, — ответил я, — я, право, не вижу, с чего бы вам впадать в такую мрачность, ваш брат офицер — ну и отлично, а то, что вы простой матрос, в этом я не вижу ничего позорного. Если он придет к нам на корабль, подойдите к нему и возьмите его за руку, поверьте, он будет весьма рад вас видеть!
Фрэнк очнулся от приступа отчаяния и, устремив на меня пристальный взгляд, воскликнул, ломая руки:
— Белый Бушлат, я не был дома почти три года; за все это время я ничего решительно не слышал о своих домашних; один бог знает, как я их люблю, но клянусь вам, что, хотя мой брат и смог бы сказать, живы ли мои сестры, однако я бы скорее выдержал десять веков без известий о доме, чем подойти к нему в этой стеганке.
