Бумагоделательная машина, кто не видел ее, не может не удивить любого. Это огромное сооружение в сто с лишним метров длиной и высотой под самый потолок цеха, начиненное самыми разнообразными механизмами: попробуй угляди за всем процессом ее работы. У Веселова, как о нем говорят, талант на машину. Чуть где заминка, Веселов уже тут:
— Ну-ка, дай я взгляну.
О нем очень точно сказал начальник бумажного цеха:
— Веселов у нас директор машины.
Я наблюдал однажды, как Веселов проходил вдоль гудящей машины совсем маленький на фоне этой махины, но крепкий, решительный, сосредоточенный, и невольно подумалось, что вся она подчинена его взгляду, его воле...
Но не только оттого, что Веселов в цехе быстро освоился и проявился его «талант к машине», — он быстро пошел в гору. Вскоре был уже сеточником, подручным у Евлашкина, а потом, когда того перевели на вторую машину — стал «обером», как называли по старинке старшего мастера. Тут главное, пожалуй, было в его характере. Он не терпит суеты, с ним всегда можно поговорить по душам, потому что это не просто разговор, чтобы отвести душу, но хороший крепкий мужской разговор, от которого явная польза. Его старый приятель бригадир Наумов, с которым они здесь начинали, сказал о нем так:
— Василь Куприянович мужик не свойский, а свой. А это большая разница.
И еще преданность делу. Лет пять назад — об этом в цехе до сих пор помнят — переводили машину на синтетическую сетку. Дело это новое. Веселов собрал всех своих, и они за восемнадцать часов — в очень сжатый срок — переделали сеточный стол и запустили машину. И все эти восемнадцать часов Веселов не уходил из цеха.
— А была ли в том необходимость? Кроме вас, ведь и специалисты были, — задал я вопрос.
Он недолго молчал.
— Мне б совесть не позволила уйти в такой ответственный момент... Вообще, я думаю, мы порой много слов разных говорим. Хороших, правильных. А надо чаще нам тревожить нашу совесть.
И рассказал такой случай. Сейчас идет реконструкция в цехе. Отжила свое первая машина, на которой Веселов девятнадцать лет отработал, ставят новую. Приехала целая армия монтажников. Ставили подшипники на новые валики. Их надо ставить горячими, прогретыми, а монтажники — кувалдой загоняют. Аркадий Шекин со второй машины заметил, бросился к монтажникам:
— Да где же у вас совесть? Что это вы изголяетесь над машиной!
Я спросил Веселова:
— Ну и достучался Аркадий до совести?
Веселов грустно улыбнулся:
— Да, совесть у монтажников заговорила после того, как об этом узнал генеральный директор комбината...
Идем с Веселовым по цеху. Машину его разобрали. Уже вырисовываются контуры новой.
— Жаль старушку, — говорит он, — это сколько же она наработала.
Потом он рассказывает о том, что на новой машине выпуск бумаги увеличится, и что очень важно — каждый квадратный метр полегчает на восемь граммов.
— А это знаете, что такое? — радуется Веселов. — Это сколько же деревьев не придется изводить на бумагу...
Мы совсем было распрощались с Василем Куприяновичем Веселовым, и я собрался ехать в Котлас, а он вдруг сказал:
— Давайте-ка я с вами подъеду — у меня там по пути садовый участок.
В дороге стал рассказывать о том, что вот сын его Владимир родился на Сахалине. Тут, в Коряжме, после школы работал мастером на лесной бирже, учился на вечернем отделении лесотехнического института. Работает на комбинате в Сыктывкаре, механиком варочного цеха.
— Это я к чему? — заключил Веселов. Хорошо, если б он, как и я, прожил несколько жизней.
Мимолетный, случайно подслушанный разговор в заводской проходной:
— Отчаянный этот мужик — Лихолат.
— Так он же смала беспризорник. А что случилось?
— На свеклу отказался ехать. Прямо так парторгу и заявил.
— Ну да?
— Вот тебе и ну да.
— Интересно…
