Заклеивают окна. Крест-накрест. Как в войну. И все стихает. Ждут взрыва.
Он был, этот взрыв. Володин поднял на ноги весь порт, слал телеграммы в главк, звонил в министерство. Ему говорили:
— Не ваше дело. Кому надо — займутся.
А он твердил:
— Мое дело.
Соль вывезли...
Однажды Веселов признался мне, что иной раз у него бывает такое ощущение, будто он уже прожил не одну, а целых три жизни.
— Нет, не в годах дело. Мне чуть больше пятидесяти, — пояснил Веселов. — Все от того, что я в жизни делал. И то обидно станет, что прожил вот три жизни, а сделал не так уж много...
Я на это возразил:
— Вы же знатный человек.
— Все это верно. Но у меня вот там, в душе, кажется, еще один человек есть, который говорит: «Мало сделал. Не для того тебе жизнь дадена, чтобы тратить ее понапрасну».
Веселов немножко помолчал. Мы пили чай. Из окна видны были далеко на горизонте трубы целлюлозно-бумажного комбината, на котором он работал, в соседней комнате тихо играла музыка, во дворе гомонили дети.
— Но это все, так сказать, философия, — сказал Веселов. — А вернемся-ка мы к нашим делам...
Веселов был в отпуске. Никуда не поехал, хотя предлагали путевку — дома сидел. Причина была проста — шла реконструкция бумагоделательной машины, и Веселов просто не мог оторваться от Коряжмы. Нет, он не бегал каждый день в цех, не названивал по телефону, но ему казалось, что если он даже на время отпуска останется тут, рядом с машиной, все будет в порядке.
— Привык к ней, как к хорошему человеку. Ей-богу, — Веселов несколько даже смутился от такого признания. — Тут как-то ездил в Болгарию, помогал осваивать новую машину. В Коряжму вернулся и, веришь, чемодан не успел раскрыть — стало невтерпеж — побежал на комбинат: как там машина... К ней привыкаешь, будто к живому существу — за эти годы каждый винтик перебрал, перещупал. Теперь вот расстаемся. Грустно это, брат...
Я слушал рассказ Веселова про машину, но мне не давало покоя сказанное им раньше про три жизни, и я напомнил ему про это. Думалось, что истоки, первооснова всего того, чего он добился сегодня — там, в этих его, как он говорит, трех прожитых жизнях. Я сказал ему об этом.
— В тех трех жизнях? — переспросил он. — Ну что ж, может быть...
И стал рассказывать...
— Родился я в глухих местах, на берегу речушки Усти, которая впадает в Ветлугу. Это в Горьковской области. В сорок первом отец ушел на фронт...
Тут началось, как и у всех его сверстников, трудное и долгое военное детство. И даже более тяжкое, чем у других. Мать умерла при родах, и он остался с братишкой на руках один, как перст. Может, именно это чувство ответственности за жизнь родного беспомощного существа, которое рядом, закалило его душу. Он не растерялся. Он был в детстве маленьким, сухоньким и очень молчаливым. Но за этим молчанием был свой мир, в котором главным оставалось ожидание отца с фронта. А пока он в доме за хозяина.
К счастью, нашлась родная тетка, которая подобрала двух малышей, хотя у самой была целая орава. Так они жили...
Наверное то, что с малых лет в трудное военное время Веселов остался один с братишкой на руках, наложило потом отпечаток на всю его дальнейшую жизнь: если Веселов что-то делает, то так, чтобы за него никто не переделывал. Другой пусть делает так же надежно. И если так каждый...
Он учился, а летом вместе со всеми ходил в поле. Косил, убирал. И делал все добросовестно. Иной раз бабы в колхозе о нем одобрительно говорили: «Хороший хозяин растет — надежный». Маленький Веселов жил одной надеждой: вот вернется отец, и тогда он наверстает то, чего лишен сейчас — обыкновенное ребячье детство виделось ему где-то впереди, после войны.
В сорок шестом вернулся отец, они жили в Правдинске Горьковской области. Веселов поступил в ремесленное училище, учиться на бумажника. Было трудно, потому что сельская школа военных лет знания дала довольно скудные, и опять Веселову ни дня роздыху. Другие в кино, на гулянку, а он — за книжки.
Не успел оглянуться — кончилось ученье. Всем выпуском они едут на Сахалин. Что ж это, размышлял Василий Веселов в дальней-предальней дороге до Владивостока, а оттуда на пароходе «Анива» — до Сахалина, — вроде бы и не жил на свете, а сколько прожито...
— Недавно на одном из совещаний бумажников подошли ко мне сахалинцы, стали расспрашивать про работу, потом про свою рассказывали. «Да вы, говорят, приехали бы к нам, своими глазами посмотрели». Я им в ответ: на Сахалине у меня полжизни прошло...
Был у Василия Веселова надежный верный друг Иван Козлов. Они вместе учились в Правдинске, ехали на Сахалин. И там, в Долинске, так и держались друг подле друга. Иван был попровористее, пообщительней, в отличие от Василия в карман за словом не лез. Зато Веселов — поосновательней. Они как бы дополняли друг друга, и это, собственно, их и сдружило. Так выходило, что Козлов всегда был как бы на полшага впереди, Веселов же упорно шел следом и невольно тянулся за Иваном.
