Оставив булочку рядом с ним, я возвращаю стул на место и ухожу. Выходя из комнаты, я приветствую проходящую мимо медсестру.
— Большое спасибо. Я вернусь на следующей неделе.
Она отвечает мне приветливой улыбкой.
— С вашей стороны так мило продолжать навещать его. Знаете, даже если он каждый раз забывает, после ваших визитов он становится веселее.
Я глубоко вдыхаю и бросаю взгляд на веранду. Среди других пансионеров, которые медленно, но верно занимаются своими делами, старик сидит неподвижно, словно погрузившись невидящим взглядом в созерцание заснеженного сада.
— Это грустно, но я уже давно точно знаю, что сказать, чтобы подбодрить его.
— Вы ведь участвуете в церемонии сегодня после обеда? Мы оставим телевизор в гостиной пансионеров включенным. Он будет рад увидеть вас на экране.
Старик, наконец, заметил лежащий на столике пакет. Дрожащей рукой он роется внутри. Поколебавшись, я обращаюсь к медсестре, занятой оформлением своих досье.
— Нет, пожалуйста, ничего не делайте. Церемония будет очень грустной. Ему это не нужно.
Девушка понимающе кивает:
— Хорошо. Спасибо, что зашли, Леди Вайфай.
Я жду, пока она уйдет, прежде чем улыбнуться. Даже год спустя, когда СМИ давным-давно не вспоминают про нас, некоторые упорно продолжают называть нас акуманизированными именами. Я пожимаю плечами: поскольку Леди Вайфай творила добро, меня это нисколько не смущает.
Я бросаю на старика последний взгляд. Со слабой удовлетворенной улыбкой он медленно, маленькими кусочками смакует булочку. Кажется, будто он каждую неделю стареет на год. Каждую неделю, входя сюда, я боюсь найти кресло на веранде пустым.
В этом году мне повезло встретиться с большинством выживших в Лувре, и некоторые даже согласились дать рассказ очевидца для моего нового блога, посвященного Дню Памяти. Все меня растрогали, но этот человек произвел самое большое впечатление. Возможно, потому что я никогда не получу ясный ответ на связанные с ним вопросы, только немного сумасшедшие предположения.
Я убираю блокнот в сумку и с тяжелым сердцем разворачиваюсь.
До свидания, месье Фу.
При написании слушалось: Grand Escape (Movie Edit) – RADWIMPS for «Weathering with You» the movie — https://youtu.be/5tJKOmzyU1A
«14.19»
Желудок скручивает от стресса. Остается меньше часа до начала церемонии — и моей речи!
Я ускоряю шаг и пролетаю по нескольким ступенькам перед домом престарелых.
— Привет, миледи, — окликают меня сзади.
Я озадаченно останавливаюсь. Нино, сидевший наверху лестницы, встает и в свою очередь спускается.
— Что ты здесь делаешь? — восклицаю я. — Разве ты не должен был обедать с остальными?
— Уже. Они пошли в Лувр. Я сделал крюк, чтобы зайти за тобой. Пойдем вместе?
Раньше, чем я успеваю ответить, он открывает рюкзак и достает оттуда пакет из булочной — достаточно большой, чтобы в нем вместилась добрая половина багета. Желудок — этот предатель — издает урчание, которое вряд ли останется незамеченным, и Нино хихикает.
— Я предположил, что у тебя не было времени присесть, так что я взял твой любимый бутерброд. У нас есть сорок минут, и тебе придется съесть его в метро. Но всё лучше, чем ничего.
Я закатываю глаза.
— Нино, мне не…
— Знаю-знаю. Тебе не нужна помощь, тебе не нужно, чтобы тебя лелеяли, ты сильная и независимая женщина и прочее, и прочее. И, нет, я не суечусь вокруг тебя, потому что видел, как ты едва не умерла, и потому что, даже не помня этого, испытываю проклятый посттравматический-как-там-его синдром. Я здесь, потому что люблю тебя и потому что мне это доставляет удовольствие, окей?
Я молчу, выбитая из колеи его тирадой. Он энергично закрывает рюкзак и бросает неуверенный взгляд на учреждение позади нас. Он единственный знает, что я прихожу сюда каждую неделю. Он знает, кого я навещаю и почему. Я не уверена, что он одобряет, и подозреваю, что это сильно его беспокоит, но он не препятствует мне.
Нино поворачивается ко мне. Расправляет плечи, словно в ожидании моей хлесткой реплики, но у него блестят глаза, а на скулах появился тот потрясающий едва заметный румянец. Поскольку я по-прежнему ничего не говорю, он повторяет:
— Окей?
— Окей.
Тишина воцаряется еще на несколько мгновений. Потом я осмеливаюсь пробормотать — позабавленная и растроганная:
— Ты подготовил свою речь, да?
Он резко выдыхает, и его плечи, наконец, расслабляются. Он смущенно смеется.
— Это настолько очевидно?
— Немного, — признаю я с оттенком иронии.
— Это было искренне, — добавляет он.
— Я знаю, мой Баблер.
Я раскрываю зонт и двусмысленным взглядом приглашаю его присоединиться, поскольку у него только капюшон куртки, чтобы укрыться от снега, который снова начинает густо сыпать. Мы идем бок о бок. Через несколько метров он прочищает горло и с пафосом говорит:
— Имею ли я право взять вас за руку, миледи? Или для вас это будет вопиющим и неприемлемым доказательством, что я считаю вас слабой женщиной?
Я тихо смеюсь:
— Придурок.
Я уже сняла правую митенку, и моя рука проскальзывает в карман его анорака, чтобы найти его руку. Его ладонь теплая и обволакивающая, как всегда.
