Да, Мастер Фу говорил жестко, но он прав. Мне пора поставить точку.
Два теплых кружочка — еще меньше, чем лапки Плагга — ложатся на мой лоб.
— Ты не должен извиняться, Черный Кот, — успокаивающе шепчет Тикки. — Ты человек — сильный, но способный ошибаться, как те, кого ты был призван защищать. И к тому же такой юный. Ты еще совсем котенок…
Она прикасается своим лбом к моему. Если она и не мурлыкает, как Плагг, то издает забавное, едва различимое жужжание. Успокаивающее.
— Ты был избран за твои достоинства, но также и за твои слабости и ошибки. За то, что они внесут в твои решения. И потому что они могли быть источниками проницательности, скромности, человечности и развития. До самого конца, сделай их предметом гордости, а не поводом для стыда. И когда воспоминания исчезнут, я от всего сердца желаю тебе, чтобы эта уверенность навсегда осталась выгравированной в твоей душе. Ты был Черным Котом и будешь им всегда.
Я мужественно сдерживаю слезы. Я знаю, Ледибаг наблюдает за нами из окна слева, из той комнаты, в которой Вайзз просил ее подождать. Мне приходится заставлять себя не поворачиваться, не рисковать увидеть ее.
— Она должна знать, Черный Кот. Ей надо сказать, что твой отъезд перенесен. Не думаю, что Плагг сказал ей об этом. И она точно захочет попрощаться с тобой.
Тикки отстраняется, и мне, наконец, удается встретить ее взгляд, грустный как никогда.
— Хочешь, чтобы я ей сказала?
— Нет. Я сам, — поспешно отвечаю я.
Она молча кивает:
— Если тебя это утешит, случались куда худшие расставания. Да, куда худшие…
Ее взгляд затуманивается, и у меня пересыхает в горле. Порой, когда Плагг бывал в хорошем расположении — особенно с полным желудком, — он рассказывал мне про других Черных Котов. У него никогда не иссякали подробности и похвалы их военным или политическим подвигам, или, к моему расстройству, «романтическим похождениям». Но о чем Плагг не упоминал ни единым словом, так это об их исчезновении.
Мне случалось застать, как он бормотал во сне. Пару раз Плаггу даже снились кошмары: я слышал, как он просил, умолял о прощении у моих предшественников. Его дрожь, отчаянный писк убедили меня не настаивать: я говорил себе, что, возможно, однажды он расскажет мне об этом, когда будет готов. Но я прекрасно осознаю, что большинство Черных Котов не умирали своей смертью — старыми и беззубыми, в кровати, окруженными близкими. Логично предположить, что и Ледибаг — тоже.
Отсюда происходит странная умиротворенность, что я читаю в сожалеющем взгляде Тикки.
— На этот раз вы, по крайней мере, сможете попрощаться. Это хорошо.
Она устало улыбается мне. И хотя на меня давит чувство вины, мне не хватает духу возразить ей. Я в последний раз кланяюсь ей, отчасти по привычке, отчасти, чтобы избежать ее внимательного взгляда.
Поскольку мое решение с этого утра не изменилось: я ничего не скажу Ледибаг. Ничего. Как попрощаться с ней, не рискуя опозориться? На это мне тоже не хватает смелости. Я предпочитаю, чтобы она обижалась на меня, чем показать ей мои слабости — ей, такой сильной. Я хочу, чтобы она помнила надежного и уверенного Черного Кота.
— Я счастлив, что смог познакомиться с тобой лично, Тикки. Пожалуйста, позаботься о ней.
Я не передаю ей извинений.
Я знаю, Ледибаг не простит меня.
Не зная, что меня терзает, Тикки смеется:
— Позабочусь. Я тоже, Черный Кот, была счастлива познакомиться с тобой. Плаггу очень повезло с тобой… И твоей Леди тоже.
I talk in circles
I talk in circles
I watch for signals
For a clue
Я повторяюсь,
Я повторяюсь,
Я жду сигнала,
Доказательства…
Час -9
На парижских улицах царит необычная тишина. Машины брошены, где придется, с открытыми дверями, порой с ключами в зажигании. Они толпятся длинными беспорядочными линиями на улицах, оставленные прямо посреди перекрестка или возле погашенного светофора. Несколько зданий дымятся, несмотря на Чудесное Исцеление. Другие грозят вот-вот обрушиться.
Большинство окон занавешены, магазины закрыты, а у некоторых торопливо опущены металлические шторы. Жители, однако, находятся там — за дверями и ставнями: я чувствую их, иногда даже слышу их шепот — нервный, испуганный. Но на улицах — ни одного прохожего, ни одной собаки, ни одной кошки. Электрическая сеть не выдержала — или же ее отключили на случай, если будут еще взрывы? В любом случае, никогда еще не было так темно.
За несколько часов Париж стал городом-призраком с искрящимися снегом крышами. Окутанная дымом луна — единственный источник света, на который может опереться мое острое зрение.
В этой давящей тишине мое учащенное дыхание кажется громким. Сердце бешено стучит в барабанных перепонках, в которых всё еще звенит от криков моих друзей.
И ее зова — душераздирающего, недоверчивого, облегченного.
«Кот!»
