Серьги, похожие на индейские обереги — ловцы дурных снов, почти касались ее плеч, и мне было неведомо, какие кошмары могли в них запутаться. Выехав на автостраду, она вставила в магнитолу кассету, старого Элтона Джона. «Как свеча на ветру», — подпевала ему Рина низким грудным голосом с привкусом мягких русских согласных. Руки на руле были хваткие, все в кольцах, обломанные ногти покрыты красным лаком.
В кабину фургона вдруг хлынули бабочки — махаоны, данаиды, капустницы, павлиний глаз — трепещущие крылья моих чувств и воспоминаний. Не знаю, как Рина видела что-нибудь в ветровом стекле сквозь их беспокойный танец.
Меньше года, сказала я себе. Восемнадцать — и свобода. Я окончу школу, получу работу, у меня будет своя собственная жизнь. Дом Рины — просто место, где можно бесплатно пожить, пока я не решила, что будет в следующем акте. О колледже можно забыть, ничего подобного мне точно не светит, поэтому не стоит слишком усердствовать на занятиях. Больше я не допущу ни одного разочарования. «Я никого к себе не подпущу!» Чертовски верно.
Я старалась сосредоточиться на мелькании вышек, появляющихся из дождливой дымки и уходящих в нее. Что-то смутно знакомое. Их верхушки утопали в облаках. Мы повернули на север, догнали колонну грузовиков, проехали больницу, склады пивоваренного завода. Недалеко от них в своих студиях жили художники, мы с матерью приезжали сюда на вечеринки. Как давно это было. В другой жизни. Это казалось чьей-то чужой, не моей памятью, затейливым напевом, услышанным во сне.
Рина свернула со Стейдиум-Уэй. Домов больше не было, только бетонный забор и осыпавшаяся листва. Какое-то время мы ехали вдоль него, потом спустились вниз, в маленький район, похожий на остров ниже уровня моря, слева осталась стена автострады. Справа в залитом дождем стекле выплывала улица за улицей, каждая начиналась плакатом «Тупик». Маленькие дворики, жмущиеся друг к другу, мокрое белье на веревках перед испанскими коттеджами и крошечными «крафтсманами», на всех окнах решетки. Растения на крылечках, свисающие из плетеных кашпо, детские игрушки на газонах с вытоптанной травой, огромные олеандры. «Жабтаун»,[53] гласила граффити.
Мы остановились у испанского домика цвета какао, покрытого толстым слоем краски, с темными окнами и пятнистым газоном, окруженного забором из цепей. Соседи справа держали на дорожке лодку, которая была больше их дома. Слева — сразу видно — жил водопроводчик. Именно в таком месте я и должна была оказаться. Я, оттолкнувшая то единственное хорошее, что было у меня за всю жизнь.
— Что может сравниться с домом?! — воскликнула Рина Грушенка. Непонятно было, шутит она или нет.
Нести сумки она мне не помогла. Взяв самое важное — принадлежности для рисования, дюреровского кролика со спрятанными за рамкой деньгами Рона, — я пошла за ней по хрустящей гравием дорожке к рассохшемуся крыльцу. Когда Рина открыла дверь, в дом бросился белый кот.
— Саша, ах ты нехороший мальчик! Шляешься где попало, — сказала она.
Глаза не сразу привыкли к полутьме этого жилища. Первое, что я заметила, — мебель, множество разной мебели, стоящей вплотную, как на дешевой распродаже. Повсюду лампы, но ни одна не горела. На зеленой кушетке лежала полная темноволосая девица и смотрела телевизор. Кот прыгнул к ней на колени, но она спихнула его. Кинула взгляд в мою сторону, нисколько не заинтересовалась и опять отвернулась к экрану.
— Ивонна, — позвала ее Рина. — У нее много вещей. Помоги.
— Сама, — сказала Ивонна.
— Ты что, не слышишь, что я сказала? Ленивая задница.
— Chingao,[54] кто бы говорил о лени. — Но девица заставила себя подняться с проваливающейся кушетки, и стало видно, что она беременна. Ее взгляд из-под жидких выщипанных бровей пересекся с моим. — В более паршивое место ты попасть не могла.
Рина фыркнула.
— А какое, по-твоему, место не паршивое? Ну-ка говори, мы все побежим.
Девица показала ей палец, стянула со старомодной вешалки свитер, лениво просунула голову в воротник.
— Пошли.
Мы вышли под дождь, теперь мелко моросящий, она взяла из багажника две сумки, я две оставшиеся.
— Меня зовут Астрид.
— Да? И что?
Я прошла за ней в комнату в конце коридора, напротив кухни. Две кровати, обе не убраны.
— Эта твоя, — сказала Ивонна, швыряя на нее мои сумки. — Тронешь мои вещи — убью.
Повернулась и ушла. Большего беспорядка даже вообразить было невозможно. Одежда валялась на постелях, на столе, кучами громоздилась на полу у стен, вываливалась из открытого шкафа. Я никогда не видела столько одежды сразу. Журналы о прическах, обрывки каких-то картинок. Над кроватью Ивонны висели вырезанные из журналов фотографии — мальчики и девочки, взявшиеся за руки или скачущие верхом без седла вдоль берега. На комоде бумажная лошадь в сбруе из обрезков шелка и золотой фольги сторожила ярко-желтый радиоприемник, фирменный набор косметики с двадцатью оттенками теней и фотографию популярного актера в двухдолларовой рамке.
