Собака, брошенная хозяином, во что бы то ни стало стремится вернуться домой. Истории о людях, встретившихся ей на пути, переплетаются в удивительный новеллистический узор, напоминая нам о том, как все мы в этом мире связаны друг с другом.Тимолеон Вьета — дворняга, брошенная в чужом городе своим хозяином-гомосексуалистом в угоду новому партнеру, — стремится во что бы то ни стало вернуться домой и, самоотверженно преодолевая огромные расстояния, движется к своей цели.На пути он сталкивается с разными людьми и так или иначе вплетается в их судьбы, в их простые, а порой жестокие, трагические истории. Иногда он появляется в них как главный персонаж, а иногда заглянет лишь грустным глазом или махнет кончиком хвоста…Любовь как трагедия, любовь как приключение, любовь как спасение, любовь как жертва — и всё это на фоне истории жизни старого гомосексуалиста и его преданной собаки.В этом трагикомическом романе Дан Родес и развлекает своего читателя, и одновременно достигает потаенных глубин его души. Родес, один из самых оригинальных и самых успешных молодых писателей Англии, создал роман, полный неожиданных поворотов сюжета и потрясающей человечности.Гардиан
…Собаки принадлежат людям, а люди находятся во власти судьбы.
Тимолеон Вьета принадлежал к самой лучшей породе — он был дворнягой.
Он не обладал степенной походкой и благородной осанкой, не страдал он и от излишней горячности и особой, утонченной нервности, свойственной представителям собачьей аристократии. В нем было намешано столько кровей, что любая попытка проследить его родословную оказалась бы напрасной тратой времени. Но именно эта неопределенность происхождения и привлекала внимание, заставляя людей пускаться в долгие рассуждения. Окидывая пса критическим взглядом, они обычно замечали, что длинная густая шерсть, скорее всего, досталась ему от бусерона, большие мягкие уши свидетельствуют о наличии среди его предков шведского валхаунда, в плавном изгибе хвоста им виделось что-то нордическое, в походке — грациозные движения пинчера, а манера свернуться калачиком, устроившись в кресле, которое он считал своим, напоминала поведение слота. Однако дальше смутных догадок дело не шло. Тимолеон Вьета был обычным беспородным псом, и ничего более.
Что касается возраста, то и на этот вопрос никто не смог бы дать определенного ответа. Кокрофт полагал, что, когда Тимолеон Вьета впервые появился в его доме, ему было года два. В тот вечер разыгралась страшная гроза. Пес вышел из темноты и остановился на пороге кухни. Он был похож на живой скелет — насквозь промокшая шерсть облепила тощие бока с выступающими ребрами, а трясущийся хвост печально повис между задними лапами. С тех пор прошло пять лет, значит, сейчас ему было семь.
На первый взгляд Тимолеон Вьета ничем особенно не выделялся среди множества дворняг, слоняющихся по улицам умбрийских городков: ростом с небольшую овчарку, может быть чуть пониже, по черной шерсти разбросаны неровные серовато-белые и коричневые пятна. Но если приглядеться повнимательнее, то можно было заметить существенную разницу. Во-первых, он выглядел ухоженным, пожалуй, даже несколько избалованным псом и вовсе не был похож на тощих, изголодавшихся бродяг Перуджи: его черный нос лоснился влажным блеском, а густая шерсть, хоть и свисала длинными спутанными прядями, была чистой и переливалась на солнце шелковистым блеском.
Но, кроме внешнего лоска, была еще одна особенность, отличавшая его от других бесприютных скитальцев, которым в трудную минуту посчастливилось заглянуть в хороший дом: хотя Тимолеон Вьета и родился беспородной дворнягой, у него были удивительно красивые глаза, похожие на глаза маленькой девочки.
Кокрофт уже довольно давно ни с кем не разговаривал. Никто к нему не заходил, и никто не звонил по телефону. Его единственным если не собеседником, то внимательным слушателем был Тимолеон Вьета. Последний раз Кокрофт слышал человеческую речь дней шесть назад. Он говорил по телефону со своим банковским поверенным, занимающимся его финансовыми делами в Англии. Разговор начался с обсуждения различных формальностей, связанных с получением небольшой пенсии, которую Кокрофту стали выплачивать совсем недавно (пенсионер — само это слово приводило его в уныние, словно он вдруг превратился в дряхлого старика), а закончился дискуссией по поводу какой-то оперной арии. Дискуссия перешла в жаркий спор с криками и взаимными оскорблениями, и в результате кто-то из них бросил трубку. Кокрофт был пьян и не мог вспомнить, у кого на этот раз не выдержали нервы, он даже не помнил, из-за какой именно арии они разругались и кому из них она показалась слишком претенциозной. Но теперь это не имело никакого значения. Когда-то, в лучшие времена, они были друзьями, которые с удовольствием пикировались друг с другом, проводя целые вечера за бутылкой вина в бесконечных интеллектуальных поединках, разнося в пух и прах или поднимая до небес творчество современных музыкантов, композиторов и дирижеров. Но все это осталось в прошлом. Теперь они не испытывали друг к другу ничего, кроме взаимного раздражения. И бывшая приятельница стала всего-навсего менеджером, который представляет финансовые интересы Кокрофта и распоряжается его тающими день ото дня доходами. Крохотная пенсия позволяла Кокрофту кое-как держаться на плаву и обеспечивала крышу над головой, а скромных гонораров от музыкальных произведений, которые он когда-то написал, хватало на выпивку, дешевые сигары, на бензин и еду для одной дворняги.
